Страница 145 из 172
На совещаниях, проводившихся в таком составе, я участвовал три раза. Дважды — у Черномырдина и один раз — в Кремле: его проводил Чубайс.
Если быть точным, на них каждый решал свои вопросы, по большей части — шкурные. Березовский, например, требовал от прокуратуры и МВД ареста Коржакова. Савостьянов — смещения генерала госбезопасности Трофимова с поста начальника ФСБ по Москве и Московской области и т. д.
Я смотрел на эту суету, понимая, что к реальным делам государственной службы она не имеет никакого отношения. Скорее, эти теневые, креативные посиделки, с мнением которых был вынужден считаться, в том числе и Виктор Степанович Черномырдин, представляли собой политический клуб, в который объединились наиболее активные и значимые фигуры из избирательного штаба Б.Н. Ельцина.
Дочь Ельцина, Татьяну Дьяченко, я, можно сказать, не знал вовсе, так как не входил в ближний круг президентского окружения, а с членами президентской семьи встречался исключительно на официальных мероприятиях.
На одном из них, случившемся за год или два до упомянутых событий, — кажется, это было возложение цветов к могиле Неизвестного солдата в Александровском саду, я впервые увидел Татьяну Борисовну и невольно подивился ее поразительному сходству с женой Ельцина — Наиной Иосифовной.
Честно говоря, поначалу я и вовсе не обратил внимания на стоявшую в отдалении молодую женщину. Некоторое удивление у меня вызвало лишь то, что время от времени кто-то из генералов или сановников вдруг устремлялся к этой особе с явным намерением попасться ей на глаза.
Если рука женщины была приветливо протянута, ее немедленно целовали. Однако особый изгиб чиновничьих спин и обрывки восторженно звучащих комплиментов, которые доносил ветер, не оставляли сомнений в том, что государственные мужи совершали молодцеватые пробежки не ради гусарства, а лишь затем, чтобы подчеркнуть доминирующее положение этой молодой женщины.
Впрочем, подобострастные позы больше характеризуют не тех, перед кем гнутся спины, а тех, кто готов их согнуть при первой возможности. Так что никаких поспешных выводов в отношении самой Татьяны Борисовны Дьяченко (а это была она) я делать не стал, а наше с ней последующее знакомство, правда, совсем недолгое, за рамки службы не выходило.
Понятно, что никто не рассматривал Татьяну Борисовну в качестве самостоятельной политической фигуры, хотя ее собственная должность — ранг ближайшего помощника президента — позволяла ей участвовать в подобных совещаниях более чем на равных.
Мне показалось, что именно на этом совещании я мог обсудить вопрос, который был куда масштабнее сиюминутных кадровых перестановок, совершавшихся в личных интересах. Я сказал: «Мне вообще непонятна ваша дискуссия. Разве страшен для страны Коржаков? Так ли уж плох Трофимов? Давайте попробуем оценить опасности, которые таит в себе возвышение Лебедя. Президент болен. Александр Иванович не скрывает своих президентских амбиций. Не кажется ли вам, что его приход к власти, если он произойдет в этой неразберихе, может повлечь за собой серьезные изменения в жизни страны? Уверены ли вы в том, что Лебедь не станет диктатором, опирающимся на репрессивный аппарат?»
Анатолий Чубайс тут же со знанием дела возразил: «Да, это так. Но Лебедя снять нельзя».
Я спросил: «Почему?»
Кстати, все это происходило уже после известных заявлений Лебедя журналу «Штерн», о том, что Ельцин — безнадежный алкоголик и что толку от него уже не будет.
Если ближайший помощник президента говорит такие вещи, значит, во власти болен не только президент…
Аргументы, бывшие в запасе у Чубайса, базировались на утверждении, что у Лебедя большой авторитет и народ может выйти на улицу. «Ничего подобного, — ответил я. — Вы не знаете обстановки. Нормальным людям претит такое маниакальное, такое бесстыдное стремление к власти. Может, и выйдут несколько человек, но о серьезной поддержке говорить не приходится…» И добавил: «Об этом я хочу откровенно рассказать послезавтра на заседании Государственной Думы. Может, кто и верит, что Лебедь, подобно Моисею, выведет нацию к миру и благоденствию, но лично я в этом сомневаюсь. Будет жесткая диктатура. Все, включая подоплеку хасавюртовских соглашений, надо обнародовать. Объяснить депутатам парламента. А потом будь, что будет… Я приму любое решение президента».
Что-то еле слышно произнесла Татьяна Дьяченко.
Мне показалось, что она возражает. Я повысил голос и говорю: «Так что вы предлагаете?» И вдруг слышу в ответ ее отчетливый, тоже усилившийся голос: «Говорю, я согласна!..»
Надо отдать должное политическому чутью Черномырдина. Очень деликатно он тотчас спросил Дьяченко: «Таня, мне кажется, что об этом разговоре нужно рассказать Борису Николаевичу?..»
Я засобирался: «Не знаю, какое вы примете решение, но мое намерение выступать послезавтра в Думе остается в силе».
Видимо, мои сигналы дошли до адресата.
В ночь перед заседанием ко мне на дачу прибыл нарочный из Кремля и передал резолюцию президента Ельцина на его стандартном бланке: «Чубайсу. Рыбкину. Куликову. Лебедю. Завтра на заседании Государственной Думы высказать согласованную позицию».
Подпись Ельцина была, правда, факсимильная. Поэтому я бы не стал ручаться, что именно он, а не Чубайс, руководитель президентской администрации, был ее инициатором.
Признаюсь честно, я был разочарован.
Я был готов к бою, но солдатская дисциплина обязывала меня подчиниться командиру, Верховному Главнокомандующему, который, по сути, отдавал приказ не обострять отношения.
Стал набрасывать мягкий вариант выступления, сохраняя решимость жестко ответить на любой выпад Лебедя, если он произойдет.
Лебедь, получивший точно такое же указание, сглаживал углы, но и без того было ясно, что вся его так называемая «оперативная информация» оказалась блефом, который нельзя подтвердить ни дутой цифрой, ни сколько-нибудь завалящим фактом.
Свое мнение о Хасавюрте я высказал, но остроты не было.
Все последующие заявления Лебедя, сделанные в свойственной ему агрессивной манере, не оставили у меня сомнений в том, что он не удовлетворен ничейным счетом и намеренно обостряет наше противостояние.
Я понял: надо в этой истории ставить точку. Либо пусть отправляют в отставку меня, либо, наоборот, освобождают от должности Лебедя.
Именно тогда я позвонил Чубайсу и уведомил его о намеченной на следующий день пресс-конференции, которую я собирал по собственной инициативе, чтобы положить конец домыслам и недомолвкам.
То, что я намерен был высказать журналистам, не являлось для Анатолия Чубайса неожиданностью: свою точку зрения, как это уже упоминалось, я изложил в его присутствии заблаговременно — в кабинете премьер-министра.
Выслушав меня, Анатолий Борисович ответил, что доложит о моем решении президенту.
Перезвонив чуть позже, он сказал следующее: «А.С., я доложил президенту. Он не высказал своего неприятия. Он не сказал: «Нет!..»
В пересказе Чубайса слова Ельцина вовсе не звучали как одобрение моего шага. Их следовало понимать так, что президент готов дожидаться исхода, а его окончательное решение будет зависеть от того, на чью сторону склонится общественное мнение.
На пресс-конференции я был искренен с журналистами и высказал все то, что считал необходимым. Последовавшая за этим реакция президента — снятие Лебедя с поста секретаря Совета безопасности — мне представлялась вполне закономерной, так как примерки Лебедем чужих президентских одежд рано или поздно могли обернуться бедой для всей страны, и люди не могли не чувствовать опасности приближающегося авторитаризма.
«Я — не диктатор. Просто у меня такое выражение лица», — говорил о себе всемирно известный путчист, руководитель чилийской хунты генерал Аугусто Пиночет…
«Пусть Александр Иванович прикажет, и мы сотрем их в лагерную пыль!..» — скажет в те дни с телеэкрана один из сторонников Лебедя, и я склонен верить, что так бы оно и случилось со многими порядочными людьми…