Страница 15 из 59
Оказавшись под началом такого руководителя, резидентура стала утрачивать наступательность, способность к вдумчивой, аналитической работе, естественная убыль источников не восполнялась, работники сторонились своего вечно подвыпившего босса».
Дело кончилось тем, что долго терпевший пьянство резидента посол М. В. Дегтярь не выдержал и сообщил о его недуге в Москву. Тот был отозван. Но, по мнению Шебаршина, всё же успел нанести урон делу. На какое-то время наша резидентура ослабила концентрацию усилий, сосредоточенных на ГП — главном противнике.
Леонид Владимирович отмечал, что сотрудники ЦРУ в общем-то всегда действовали более открыто, напористо, а порой и просто нагло. Если со стороны наших сотрудников то же вербовочное предложение готовилось, как правило, долго и тщательно, по крупицам, то американская разведка в основном действовала проще и довольно стандартно. Её агенты выбирали любого советского дипломата, подозреваемого в разведывательной деятельности, или установленного разведчика, выходили на него, в чёрных красках представляли экономическую и политическую ситуацию на его родине и предлагали деньги за сотрудничество. При этом последствия могли быть совершенно непредсказуемыми. «Был случай, — пишет Шебаршин, — когда в ответ на предложение о сотрудничестве, сделанное во время дружеской беседы в баре, наш товарищ вместе с остатками пива послал в физиономию коллеге и пивную кружку. Подобные инциденты получали широкую огласку в обеих службах и подсказывали необходимость соблюдать определённый декорум даже в столь острых ситуациях».
Поскольку в поисках информации прямые контакты с американскими разведчиками были малоперспективными (столь же малую надежду на удачу сулили и связи с американскими дипломатами и военными), приходилось искать обходные пути к интересующим нашу сторону объектам ГП. Нужных людей находили в неофициальной американской колонии, среди бизнесменов, иностранных граждан третьих стран, а также местных жителей — посредников в различных спекулятивных махинациях и участников контрабандистских сделок, которых американские служащие различных представительств не слишком стеснялись.
Важным каналом получения нужных сведений считалась агентура из числа прислуги, обслуживающего персонала. Особо ценились связи с местными и иностранными журналистами, к которым разведчики (естественно, не только наши) тянулись «как к живому источнику информации».
В своих воспоминаниях Шебаршин приводит типичный пример оперативной работы, когда резидент поручил ему «принять на связь» одного местного жителя:
«Поздний вечер. Почти ночь. Из тех душных, непроглядных южных ночей, когда кажется, что вязнешь, тонешь в этой чёрной душистой массе, которую хочется мять, рвать на части, резать ножом — такая она плотная, густая, эта тьма. Я еду на дальнюю городскую окраину на встречу с Ахмедом.
…Ахмед занимает маленькую техническую должность в одном из здешних департаментов. Нам он интересен тем, что имеет доступ к документам, проливающим свет на истинные отношения Пакистана и США в военной области. Работа с Ахмедом ведётся по всем правилам строжайшей конспирации. Личные беседы крайне редки. Главный способ контакта с источником — МП. МП — моментальная передача. Суть этого способа связи состоит в том, что разведчик вступает с партнёром в мимолётное соприкосновение, достаточное, однако, чтобы обменяться пакетами или какими-то другими предметами. В пакетах документы, деньги, изредка краткие инструкции, исполненные непременно в тайнописи…
Мелькает освещённое фарами дорожное полотно. Больше ни огонька вокруг, как ни всматривайся, ни напрягай глаза. Выехал я заблаговременно, маршрут отработан заранее, машина идёт хорошо. Как будто всё чисто и можно выходить к месту контакта. На душе спокойно. Относительное, конечно, спокойствие. То спокойствие, которое посещает разведчика, когда всё идёт по плану, всё продумано, верно организовано. Смотрю на часы. Светящиеся цифры показывают, что до назначенного времени осталось несколько минут. Вот они-то мне и нужны, чтобы проверить обстановку на месте, выражаясь профессиональным языком, а если попросту, то чтобы окончательно убедиться: всё в порядке. Проезжаю мимо назначенного места два километра, разворачиваюсь. Дорога узкая. Колёса попадают в песок и начинают буксовать. Машина вздрагивает и остаётся на месте, а мой друг уже приближается по узкой тропинке туда, где мы должны встретиться. Что делать? Выскакиваю из машины и бегу что есть духу в полной темноте.
Ноги сами угадывают дорогу. Пот заливает глаза. Душно, очень душно… Конечно, я опаздываю, но — какое счастье! — Ахмед ещё здесь. Мы обмениваемся материалами. Ахмед не спеша уходит по той же узкой тропинке, я по шоссе возвращаюсь к машине. Машина легко, с первой попытки выбирается из песка.
Ночь уже не кажется такой чёрной, а духота такой тягучей. Откуда-то появился чуть слышный ветерок, и запахи, любимые пряные запахи Азии напоминают о том, что жизнь не так уж и плоха…»
Конечно, приходилось иметь дело не только с резидентурой ЦРУ. Не упускала из виду наши разведывательные службы и пакистанская контрразведка. Как вспоминал Шебаршин, нельзя было допустить, чтобы контрразведка вышла на твою связь, а тем более на действующий источник. Это означало, что нельзя пользоваться телефонами, установленными у советских граждан. Нельзя попадаться вместе с интересующим тебя лицом на глаза посторонним. Нельзя встречаться с ним у себя на квартире. Нельзя выходить на встречу без проверки: нет ли наружного наблюдения? Остаются тёмное время суток, отдалённые малолюдные места, выезды за город.
Наша резидентура в Карачи установила, что все до единого посольские телефоны, и вообще все телефоны советских граждан, круглосуточно контролируются пакистанцами, действующими в теснейшем контакте с резидентурой ЦРУ. К счастью, замечает Шебаршин, демократизация и гласность в ту пору ещё не коснулись советских учреждений за рубежом, порядки в том, что касалось бдительности в отношении происков противника, были жёсткими, и к телефону все советские граждане относились настороженно. Получить существенную информацию по этому каналу было трудно, хотя в совокупности даже крупицы сведений о контактах советских дипломатов, взаимоотношениях в посольстве могли представлять интерес для любой разведки.
Мог принести беду и любой «жучок», особенно если он оказывался в служебном кабинете и прилипал к какому-нибудь креслу или столу. Приходилось бороться с привычкой людей диктовать конфиденциальные и секретные материалы, проводить регулярные совещания, на которых откровенно излагаются все точки зрения. Если эти люди к тому же не слишком заботятся о безопасности своих помещений, то задачи разведки и контрразведки (не нашей, естественно, — чужой) заметно упрощаются. Однажды установленное устройство может работать очень долго.
Небольшой, но неприятный конфликт на этой почве возник между нашей резидентурой и послом. Вот как описывает его Леонид Владимирович:
«Здание посольства ветшает, не держится краска на стенах, отваливаются куски лепнины с потолков. Не в лучшем состоянии и главный кабинет посольства, и у кого-то появляется мысль обшить его стены деревянными панелями. В дело вмешивается резидентура, которая даёт заключение о недопустимости реконструкции кабинета с точки зрения безопасности. Возникший спор кончается телеграммой МИДа, запрещающей послу намеченные работы. Не знаю, кто был прав в этом споре. Несомненно, у резидентуры должны были быть веские резоны для возражений. Мы знали, что наши американские оппоненты, работавшие в теснейшем контакте с местными спецорганами, искали малейшие возможности, чтобы внедрить устройства для негласного подслушивания в жилые и особенно в служебные помещения советских учреждений. Любые ремонтные работы в советском посольстве такую возможность давали.
Мне показалось тогда, что резидентура высказала свои возражения недостаточно тактично, не попыталась найти какой-то вариант, который позволил бы удовлетворить желание посла и соблюсти все требования безопасности. Посол обиделся, стены его кабинета оказались окрашенными масляной краской безобразнейшего коричневого цвета. Служба своими руками оттолкнула от себя порядочного и доброжелательного человека»…