Страница 37 из 149
— И Дуг поступит так же. Нет, — вздохнула Сибила, — никогда я не смогу понять таких вещей… Ну что хорошего может выйти из всего этого?
— Не знаю… Может быть, всего лишь… еще одна «хорошая новелла». Послушайте, Сибила, ведь вы сами… ведь вы же не верите ни в бога, ни в черта, я знаю… Но все-таки… Такое слово, как душа, оно вам на самом деле ничего не говорит?
— Нет, говорит, — ответила Сибила. — Говорит, как и всем. При одном условии: пусть мне сперва объяснят, что она собой представляет. Или, вернее, каковы ее признаки.
— Как раз то же утверждает Дуглас!
— Что же удивительного, улыбнулась Сибила, — я сама подсказала ему такую мысль.
— Ну а каковы эти признаки, могли бы вы ответить на вопрос, Сибила?
— Если бы на него можно было ответить, все сразу стало бы ясным.
— А вам не кажется странным, что никто не может ответить на этот вопрос? — оживившись, спросила Френсис. — Подумайте только! Никто не оспаривает, что у любой негритянки с плоскогорья, хотя по своему интеллектуальному развитию она в сто раз ближе к шимпанзе, нежели к Эйнштейну, есть все-таки с Эйнштейном что-то общее, что отличает их обоих от шимпанзе; назовите это душой или еще как-нибудь. Но вот по какому признаку, говоря вашими же словами, Сибила, мы узнаем, что это так? Трудно даже поверить, что люди столько времени спорят об этом и до сих пор не сумели найти ответа. До сих пор не сумели определить, что это за отличительный признак. Разве нет?
— Да, действительно, возможно…
— Вот вы, Сибила, гордитесь тем, что для вас «не существует моральных принципов». А потому ли их не существует для вас, что мы до сих пор не знаем, каков этот отличительный признак? И если бы мы установили этот признак, не повлиял бы он, хотя бы отчасти, на ваши поступки?
Сибила задумалась.
— Возможно… — повторила она. — Вы коснулись моего самого больного места, Френсис. Обычно мне удается довольно удачно скрывать свою слабость. — Голос ее неузнаваемо изменился. Да, для меня «не существует моральных принципов»… но я этим не «горжусь», уверяю вас… Представьте, я почти всегда знаю, что думают обо мне люди… Но вы не знаете, конечно, что порой это причиняет мне страдания. Конечно, не то, что они обо мне думают! А то, что все мои поступки полностью зависят только от меня одной, от собственных моих суждений… Иногда меня охватывает… такой ужас, что начинает кружиться голова… Вы удивлены, Френсис? Я казалась вам не столь уязвимой? Лучше «забронированной»? Все на свете уязвимы; броня — лишь видимость. Да, Френсис, на небесах никого нет, мы это знаем, и все-таки нам трудно привыкнуть к такой мысли. Привыкнуть к тому, что поступки наши не имеют никакого смысла… Что и хорошие, и плохие могут случайно породить добро или зло… А бог всегда, всегда молчит… Мы определяем понятие добра и зла, основываясь лишь на своих собственных, непостоянных, как зыбучие пески, представлениях… И никто не приходит нам на помощь… — Она вздохнула. — Не так уж все это весело.
— Ну а если, — тихо спросила Френсис, — ну а если Дуг заставит наконец ответить… найти, раскрыть в конце концов этот признак, этот отличительный признак, которым должны обладать тропи, дабы мы смогли принять их в качестве равноправных членов в франкмасонское общество — я имею в виду сообщество людей, которое требует наличия души у своих членов… Разве не на этом признаке основывалось бы все наше поведение, поведение людей? Не на зыбучем песке наших представлений, как вы говорите, не на призрачном, расплывчатом определении добра и зла, а на незыблемом, как гранит, определении того, что есть человек… И даже разве вам, Сибила, не принесло бы это облегчения и спокойствия, разве не появилась бы у вас путеводная звезда?
— Что есть человек… — прошептала Сибила.
— Хотим мы того или нет, — в раздумье промолвила вполголоса Френсис.
— Что есть человек… — снова проговорила Сибила.
— Независимо от добра и зла, — добавила Френсис.
— Что есть человек… — еще раз произнесла Сибила. — А это действительно можно было бы узнать? — спросила она, словно школьница, и в голосе ее прозвучало наивное и трогательное волнение. — И вы думаете, что это можно будет сделать? — повторила она через минуту все тем же тоном.
— Если это возможно для тропи, Сибила, то это так же возможно и для нас, ответила Френсис. Но для этого не надо… не надо считать Дуга Дон Кихотом. Надо верить ему безоговорочно, прошептала она с верой и болью. — Даже если всем нам суждено умереть, так и не увидев плодов его самопожертвования… В конце концов, — заключила она с силой, — это ведь не в первый раз! Не в первый раз люди не внемлют шелесту дубов Додоны [21]… А потом, в один прекрасный день, их еле уловимый шепот превращается в песнь надежды.
Глава двенадцатая
Сознание профессионального долга у доктора Фиггинса. Сведения о метизации, гибридизации и даже о телегонии. Осторожность доктора Балброу. Утверждения профессора Наача: «Покажите мне его астрагал, и я скажу, человек ли это». Противоположное мнение профессора Итонса. Спор о роли прямостояния. «Мысль создала руку человека». Странные выводы профессора Итонса.
— Доктор Фиггинс!
Это был первый свидетель, вызванный обвинением. Произнеся слова присяги, он подошел к месту, отведенному для свидетелей. Мистер Дрейпер, председатель суда, незаметно вытер лоб, под белым париком он буквально обливался потом. В этом году конец сентября выдался жаркий, душный, грозовой. Зал был так переполнен, что казалось, стены его не выдержат напора публики.
Королевский прокурор, королевский адвокат, член парламента сэр К. В. Минчет открыл огонь.
— Мы просим свидетеля, — начал он, — отвечать лишь на наши вопросы, не вдаваясь в излишние подробности. Как нам известно, седьмого июня в пять часов утра вас вызвали по телефону из Сансет-коттедж, куда вы и отправились. Констатировали ли вы там смерть новорожденного младенца мужского пола? Да.
— Вызвали ли вы в свою очередь полицию, дабы она также констатировала смерть?
— Да.
— Последовала ли смерть от инъекции пяти сантиграммов стрихнина — дозы, смертельной даже для крупного животного?
— Да.
— Не заявил ли вам обвиняемый, что в то утро он сам сознательно сделал эту инъекцию?
— Да.
— Смогли ли вы сами установить, что данное заявление обоснованно?
— Да. Правильность его подтвердило также вскрытие, произведенное в моем присутствии судебным врачом.
— Нет ли у вас каких-либо оснований предполагать, что смерть могла бы произойти и при других обстоятельствах?
— Нет. При других обстоятельствах она не могла бы произойти.
— Ознакомились ли вы также с заявлением сэра Эдуарда К. Вильямса из Королевского колледжа хирургии, свидетельствующего о том, что обвиняемый, несомненно, является отцом жертвы?
— Да.
— Имеются ли у вас лично какие-либо основания ставить под сомнение авторитет самого сэра Эдуарда и не доверять сделанному им заявлению?
— Нет.
— Имеются ли у вас какие-либо основания сомневаться в том, что обвиняемый является отцом жертвы и виновником его смерти?
— Нет.
Прокурор с удовлетворенным видом сел на свое место.
Поднялся защитник, королевский адвокат мистер Б. К. Джеймсон.
— Доктор Фиггинс, внимательно ли вы осмотрели труп младенца? Не вы ли сами сказали при осмотре: «Это же не ребенок, это обезьянка»?
— Да.
— Придерживаетесь ли вы по-прежнему этого мнения?
— Да.
— Какие у вас на это имеются основания?
— Некоторые особенности строения его тела, одни из которых сразу бросаются в глаза, другие же я обнаружил во время вскрытия.
— Какие именно?
— Диспропорция частей тела; строение ноги, имеющее очевидное сходство с нижними конечностями обезьяны, поскольку большой палец стопы отделен от остальных глубокой выемкой; форма позвоночного столба, у которого полностью или почти полностью отсутствует поясничный изгиб, а также некоторые другие особенности лицевого угла и строения черепа.
21
Город в Эпире, где, по преданию, находился древнейший из греческих оракулов священный дуб Зевса. — Здесь и далее примечания переводчиков.