Страница 69 из 76
— А чем, по-вашему, я кончу теперь?!
— А вот это, мой дорогой Персеюшка, целиком и полностью зависит от вас. Как себя поведете, то и заимеете. Я, видит Вишну, свое слово сдержал. Благодаря мне вы сделались пассажиром того самого паровоза из революционной песни, который вперед летит, без остановок. Все, что от вас требуется — не дергать стоп-кран, за это у большевиков — вышка. Вот и держите руки при себе, не мешайте паровозу доставить нас, куда полагается!
— Не помню, когда говорил вам, будто хочу въехать в Колыбель на вашем гребанном революционном бронепоезде…
Гуру пожал плечами.
— Вы или въедете, как надо, или вас ссадят на полном ходу, причем, ногами вперед. Иного — не дано! Еще, правда, могут в топку сунуть, чисто ради разнообразия, млять! Я не шучу, Персей. Если то-шо, как выражается боцман Извозюк, церемониться с вами никто не станет, пристукнут без сантиментов, и дело с концом. Шпырев рук пачкать не будет, даст Сварсу отмашку, и тю-тю! А тому вас, и любого вообще, прихлопнуть, что высморкаться! Он же профессиональный уголовник, я же вас предупреждал уже!
***
— Что будем делать, отец? — спросил Генри.
— Я схожу, поговорю со Шпыревым, а ты подождешь меня тут.
— Я с тобой! — всполошился сын.
— Об этом и речи нет — отрезал я.
— Я в каюте с ума сойду!
— Не сойдешь. Займись картиной, которую попросил нарисовать Шпырев. У тебя, кстати, эсминец получился великолепно. Осталось волны дорисовать…
Оставив сына, я выглянул в коридор. Там не было ни души. Аккуратно притворив дверь, я прошагал к лестнице, свернул за угол и начал подниматься по ступеням. Успел сделать десяток шагов, когда сверху загремели тяжелые башмаки. Минута, и дорогу мне преградил отряд вооруженных матросов, которым командовал Сварс. Мы остановились при виде друг друга. Моряки глядели на меня хмуро, их лица выражали мрачную сосредоточенность. Как у высеченных из камня истуканов с острова Пасхи. На рябой физиономии Сварса, тоже неулыбчивой, к слову, читалось удовлетворение. Как будто они спускались за мной, и я лишь упростил им задачу. Я сделал еще один шаг. Матросы молча скрестили винтовки у меня перед носом. Сварс поправил монокль.
— Я, кажется, поставил вас в известность касаемо особого режима? — спросил чекист хмуро.
— Мне надо срочно поговорить с начальником экспедиции… — сказал я.
— Это невозможно! — отрезал Сварс. — Товарищ Педерс не разговаривает с врагами революции.
— Я, по-вашему, враг революции?! — Спрашивать было глупо, конечно. Оправдываться не имело смысла. Сварс подал знак матросам. Те наставили на меня штыки.
— Я арестован, Сварс?! — мой голос прозвучал предательски тонко.
— Прихлопни плевалку, сука! — процедил чекист с лютой злобой. Ну, что же, он ведь честно предупреждал меня, что легко перейдет на общение по-плохому. Мне не оставалось ничего другого, как пенять на самого себя в полном соответствии с рекомендациями Гуру. А, заодно, подчинившись грубой силе, проследовать за ними. Меня повели вниз. В трюм, насколько я понял. Оставалось надеяться, чекисты все же не оборудовали там мобильную вариацию расстрельного подвала, без которого, как я слышал, их управление не эффективно. Впрочем, даже если и так, от меня мало что зависело, повторюсь. Их было пятеро на одного, они были вооружены, а я — с пустыми руками. В общем, поднимать бучу было бессмысленно. Да и времени, чтобы принять решение, мне не оставили. Наше путешествие быстро подошло к концу у прочной стальной двери. Она, как выяснилось, была под охраной парочки часовых. Завидев нас, они подтянулись. Точнее, завидев Сварса, именно он тут был главным начальником.
— Товарищ комиссар у себя? — спросил Сварс, едва мы поравнялись.
— Так точно, — кивнул один из часовых. — Проводит политинформацию с задержанными…
Наверное, это была такая шутка. Матрос не успел закончить, как из-за двери донесся пронзительный вскрик. Кричали явно от боли.
— Боцман тоже на месте?
— Оба там, — доложил все тот же матрос.
— Придется им потесниться, — изрек Сварс, толкая дверь рукой. Петли подались как бы нехотя, исторгнув протяжный скрип. Из образовавшегося проема пролился яркий электрический свет, ослепив меня после полумрака коридора. Картина, открывшаяся за порогом, была омерзительной. Помещение походило на крайне неопрятную мясницкую. Забрызганный кровью рифленый пол, какие-то жуткие лохмотья в углу, испачканная бурыми пятнами тряпка, подозрительно напоминающая очертаниями человеческое тело. Крепкий стул прямо по центру комнаты, с привязанным к нему человеком. Несчастный был в рваном военно-морском мундире, я немедленно подумал о Рвоцком, а о ком же еще? Каперанг, если то был он, не дышал. Да и его седая голова свесилась под таким неестественным углом, какой не придашь живому телу. Точнее, придать-то можно, только оно после этого станет мертвым. На эту деталь я обратил внимание первым делом.
— Как продвигается допрос? — спросил Сварс, аккуратно переступая кровь, чтобы не измазаться. Забыл сказать, его щегольские яловые сапоги были начищены до зеркального блеска. Чуть склонив голову набок, он уставился на труп. Палачи, их оказалось двое, неловко переминались за спинкой стула, к которой привалился мертвец. У обоих был вид проштрафившихся школяров, от него мне сделалось особенно жутко.
— Ми, па ходу, уже закончылы, таварища Сварса, — стреляя черными глазками по сторонам, пробубнил жуткого вида турок. Тот самый урод, что уже «побаловал» экипаж «Сверла» экзотической пляской дервиша. Теперь дикарь выглядел еще экстравагантнее. Он разделся до пояса, оставшись в широких сафьяновых шароварах, заправленных в красные сапоги с загнутыми носками. Поросшая густой седой шерстью грудь была обнажена, на шее болтался плотный прорезиненный фартук черного цвета. Заломленная на затылок малиновая феска служила последним штрихом к нарисованному безумцем портрету, придав товарищу мяснику откровенно параноидальный антураж.
— Значит, закончили? — ледяным тоном уточнил Сварс. — Надеюсь, капитан Рвоцкий успел подписать чистосердечное признание, заодно перечислив своих сообщников поименно? Можно увидеть бумагу, чтобы я отнес ее Яну Оттовичу?
— Та нихуя он не успел, сука такая, — поморщился Извозюк. Боцман тоже был тут, как, собственно, и докладывал караульный.
— И что же ему помешало успеть? — поинтересовался Сварс с неприкрытой угрозой в голосе.
— Та нихто этой падле не мешал… — отвечал верзила-боцман с дурацкой ухмылкой.
— Мне так и передать товарищу Педерсу, чтобы он сам решил, кто из вас пойдет под трибунал за превышение полномочий? — осведомился Сварс и, не мигая, уставился на турка.
— Боцман пагарячился, — буркнул тот неохотно и поправил феску.
— Я шо, нарочно?! — вспылил Извозюк.
— Я тебья, шайтана нэумного, прэдупрэждал, шею сламаешь…
— Я шо, знал, шо эта сволочь такая хлипкая?!
Пока они перебрасывались короткими фразами, мы, тут я имею в виду себя и четверых конвойных, терпеливо дожидались у распахнутой двери в ад. Я ждал своей участи, матросы — позволения уйти.
— Давайте сюда арестованного, — наконец-то вспомнил о нас Сварс, не удосужившись обернуться. Я заартачился, это вышло чисто машинально, как у бычка, которого тянут на бойню на аркане. Один из конвоиров среагировал незамедлительно, приложив меня прикладом. Удар пришелся чуть выше поясницы, в область почек. Я пронзительно вскрикнул, решив, будто мне в спину вонзили трехгранный русский штык. Пушинкой перемахнув порог, я растянулся в кровавой луже, отчаянно хватая воздух раззявленным ртом. Он пропах смертью, но мне стало не до того, чтобы принюхиваться.
— С прибытием на борт, падло, — приветствовал меня Извозюк и, выбросив ногу в тяжелом моряцком ботинке, врезал мне по ребрам. В боку словно разорвалась граната, замычав, я перевалился на противоположный бок, корчась от нестерпимой боли.
— Боцман! — строго прикрикнул сверху Сварс — Тут вам не футбольное поле! Опять за свое?!