Страница 46 из 76
— Пускай тепегь у капитана голова болит, — наседал на меня Триглистер. — Он у нас, кстати, пгофессионал самой высокой пгобы, могской кадетский когпус оканчивал, пги цаге-батюшке еще, за одной пагтой с самим будущим адмигалом Колчаком сидел. В гусско-японскую под Погт-Агтугом гегойствовал, за что ему Золотую саблю вгучили, газом с Геоггиевским кгестом. И, пги всем пги этом, имеет внушительный догеволюционный пагтийный стаж. Если б не этот его стаж, его бы, пгинимая в учет двогянские когни, Геоггиевский кгест и дгужка Колчака, самозванного Вегховного пгавителя Сибиги, давно бы уже шлепнули у пегвой стены…
— Шлепнули? — спросил я, в упор глядя на Триглистера. Счетовод густо покраснел, сообразив, что заболтался.
— Ты, Меер, мать твою через коромысло, звезди, да меру знай, — встрял Вывих, обдав меня облаком сильнейшего перегара. — Нахер ты мне полковника пугаешь, дхарма твоя шелудивая! Ты его не слушай, Персей, он херню спорол. Просто хотел сказать тебе, что Советская власть, да благословит ее Священная Тримурти, хотя и непреклонна в отношении врагов народа вплоть до отрывания яиц, заслуги своих сторонников ценит, будь здоров, и насрать ей, если ты прежде графом был или даже британским полковником…
— Это радует, — протянул я…
— Ну а я тебе об чем?! Шкипер наш — капитан первого ранга Рвоцкий, моряк от Майтреи, каких даже у вас на флоте днем с огнем не найдешь! Опять же, закаленный революционер, партии мраксистов много услуг оказал, когда она в подполье прозябала. Вот и доверие к нему — сам догадайся, какое…
— Ну а если капитан Гвоцкий оплошает, его местные лоцманы мигом подпгавят, — важно добавил Триглистер.
— Лоцманы?
— А я как сказал? Наша гезидентуга еще в пгошлом месяце получила пгиказ центга подобгать пагу надежных лоцманов, политически ггамотных, из очувствующих габочему делу…
— Резидентура?!
— Опять ты, Триглистер, херню сморозил! — вмешался Гуру. — Иди, блядь, что ли, харю освежи, а то — в конец окосел! Пробку понюхал, и писец! Он, Персеюшка, хотел тебе сказать, что и тут, в Бразилии, и где хошь еще, на выбор, пролетарий пролетарию друг, товарищ и брат. Только клич кинь, и лоцманы набегут, и кочегары с докерами…
У меня не осталось времени осмыслить высказывание Гуру. Катер, отправленный за нами со «Сверла», клюнул носом у причала, и тот закачался на поднятых волнах, натянув ржавые троса и издав протестующий скрип всем стальным нутром. Вывих покачнулся, я придержал его за локоть, а то бы лететь ему кверху тормашками в воду…
— Благодарствуйте, — крякнул Гуру. Но, я уже во все глаза рассматривал приплывших на катере незнакомцев. Признаться, они с первого же взгляда производили сильное впечатление. Хмурые, атлетического сложения матросы в черных, застегнутых на все пуговицы бушлатах словно сошли с пожелтевших газетных страниц десятилетней давности. Тех, что описывали подробности большевистского переворота в Санкт-Петербурге, когда матросы с крейсера «Авроры» сковырнули составленное из масонов Временное правительство, ворвавшись в Зимний дворец и вышвырнув оттуда и бестолковых министров-временщиков, и глупых юнкеров с гимназистками, пытавшихся этих ничтожеств защищать. Конечно, скрещенных лент к пулеметам системы Максима, запомнившихся мне по старым снимкам, на моряках с советского научного судна не было. Но, их было несложно дорисовать, интуиция подсказывала, они могут появиться в любой момент. Кроме матросов на катере находились солдаты в полевой форме цвета хаки и черных кожаных кепках со звездами, которые засверкали рубинами еще издали.
— Морская пехота?! — опешил я.
— Майтрея с тобой, Персеюшка, какие ж это морпехи? Белены ты что ли объелся?! Глазки-то разуй! Они ж даже по возрасту в солдаты нибуя не годятся…
— А в офицеры?!
— Ексель-поксель, крестись, Персей, если черти повсюду мерещатся. Такой уж в Стране Советов порядок заведен — не принято у нас друг перед другом шмотьем выпендриваться! Не щеголяют в Советской России соболями с горностаями. Истинная красота, она ведь в чем?
— В пгостоте! — выпалил Триглистер.
— Верно гутаришь, комиссар, — осклабился Гуру. — И еще — в самоотверженном, млять, труде на всеобщее благо! А в чем у станка въебывать? В соболях, млять, с горностаями? Опять же, когда все в единую униформу одеты, это ж какая экономия для казны, где народные средства хранятся. И пускай их потом — куда хошь! Выкинь на помойку истории стереотипы, привитые гнилым буржуазным окружением, Персеюшка, друг ты мой ненаглядный, иначе, хуй тебя кто в Сатью-Югу пропустит в бурке на белом коне! Нахуй к Кали мелкособственнический индивидуализм! У нас ведь как принято? Каждый сознательный советский гражданин, к чему б его партия не приставила, ощущает себя солдатом, мобилизованным правительством на нужные для всей страны дела. И не суть, чем именно ему выпало заниматься, говно из выгребных ям отсасывать, или квантовую физику с релятивистской, млять, механикой к новым высотам поднимать! Вот оно как, короче…
— Пегед вами, товагищ Офсет, наши лучшие ученые, — в голосе Триглистера звучала гордость. — Только лично я бы пгедложил именовать их ученоагмейцами…
— Как-как?!
— Ученоагмейцами, говогю. Пока кгасноагмейцы стоят на стгаже священных завоеваний Октябгя, а тгудоагмейцы возгождают советскую индустгию, постгадавшую от гук белоинтегвентов, пегед ученоагмейцами поставлена задача вывести советскую научную мысль на новые, невиданные губежи познания…
— Теперь все встало на свои места, — заверил я.
— Это пгекгасно, — просветлел Триглистер.
***
Дюжие матросы набрасывали швартовочный конец на кнехт, когда один из ученых, не дожидаясь, пока катер встанет вплотную к причальной стенке, взбежал на нос и легко перемахнул к нам. Незнакомец был невысок и сухопар, а двигался ловко как пума. Военная форма сидела на нем как влитая, высокие яловые офицерские сапоги сверкали на Солнце зеркалами. Лицо было конопатым, щедро пересыпанным веснушками. При этом, резко очерченным, волевым, с квадратным подбородком и широкими угловатыми скулами. Из-под кожаной кепки торчали рыжие и жесткие будто щетка для обуви волосы. В глазу научного сотрудника сверкал монокль.
— Товагищ Свагс, — поприветствовал ученого Меер Аронович, несколько натянуто улыбнувшись.
— Товарищ Триглистер, — Сварс чисто по-военному вскинул ладонь к виску. Рыбьи глаза ученого оставались холодными, как две ледышки. — Товарищ Вывих…
— Как поживаете, любезнейший Эрнст Францевич? — с поклоном откликнулся Гуру.
— Лучше врагов революции, попавшихся мне, — слегка растягивая гласные, отвечал ученый, пожимая протянутую Вывихом ладонь.
— Эрнст Сварс, ученый из советской Латвии, — представил нас Гуру. — Большой специалист в области социальной антропологии. Полковник Офсет, выдающийся путешественник и большой друг Страны Советов. Генри Офсет-младший… Надеюсь, он станет на нашем судне юнгой, как тот пацан из книжки Стивенсона…
— О, это мы ему вполне легко устроим, — откликнулся Сварс, сопроводив реплику скупым кивком. — А теперь, товарищи, прошу проследовать за мной, — антрополог поправил кожаную портупею, оттянутую справа, где висела кобура с револьвером.
— А как же таможенные формальности? — удивился я, но антрополог уже перемахнул обратно в катер.
— Забудьте об этой егунде, — сказал Триглистер.
— Как это, забудьте?
— Всяческие таможни специально пгидуманы мигоедами, чтобы ставить пгепоны на пути объединения пголетариев всех стган, как завещали нам товагищи Магкс и Энгельс. С чего бы нам, спгашивается, потакать эксплуататогам в их непгикгытом ггабеже тгудящихя?
— Тем не менее, как я понимаю, все же следовали кое-каким правилам, пока находились в США?
— Скгепя сегдце, товагищ Офсет, — заверил Триглистер. — Такова была моя голь, обусловленная геволюционной необходимостью. Иначе, как бы я гешал поставленные пагтией задачи? А сейчас не вижу никакой нужды пегеться по солнцепеку в таможню и унижаться, выпгашивая дугацкие газгешения у каких-то пагшивых импегиалистических магионеток…