Страница 29 из 66
— Полезь она ко мне целоваться — меня бы, наверное, стошнило посреди поцелуя!
«Ха-хо-хо-хххо!»
— А на эту взгляни — кобыла водовозная! Видел, как глазищами по нам прострелила?
— Она — какой-нибудь старший преподаватель в военном училище. Днями напролет втирает молодым курсантикам мораль и обзывает их болванами, а по вечерам после работы щиплет себя за вымя, фантазируя, как занимается с каждым из них любовью!
— Ну ты дал, ха-ха-ххха! А про того дылду что скажешь? Втопил, как на пожар… гляди.
— Да хмырь какой-то.
«Ху-ху-ххху!»
— Еще и этот, небось… нетрадиционной ориентации. Ты видел когда-нибудь «живого» гомика?
— Не-а.
— Он, знать, и есть. Везуха же тебе сегодня!
«Хху-ху-ххха-ха-ха!»
Иногда прохожим удавалось уловить обрывки подобных сальностей, и многие гневно на нас озирались.
А вот просто пиршество для наших острых языков. Далеко справа шла целая компания «толстопузов»! Некоторые были одеты на военный манер, другие — во что-то среднее между классической строгостью и жеманной безвкусицей. Очень шумные, самоуверенные и вызывающе дерзкие несмотря на свои немолодые годы — в них без труда угадывались патриоты той самой войны, которой они и в глаза не видели, но при каждом удобном случае готовые рвать рубахи на своей груди, доказывая, что эта война нужна нам (кому «нам» — понять сложно) как доктор больному, и напропалую славя политику государства. Мы презираем такую категорию людей больше всего. Даже для «мундиров» не найдется в нас чувства сильнее.
Демон принялся с предельной язвительностью прохаживаться по каждому (воспаряя до таких шедевров скабрезности, что я прямо диву давался как друга моего прорвало), пока не дошел до последнего — и вот те на!.. Мы с Демоном переглянулись. Последним был…
В преподавательском штабе военного училища на нашем веку перебывало множество пренеприятнейших персонажей, чего там говорить. Но как самого одиозного из всех мы до сих пор вспоминаем одного. Он был непосредственно куратором нашей группы. Фамилия у него несколько необычная ― Нарожалло. Года три назад в курсантских кругах особой популярностью пользовалась песня, припев которой начинался со слов: «Нарожала мать-природа дураков на моей земле». Так вот, мы пели ее, подразумевая: «Нарожалло мать-природа…» Смысл, несомненно, абсурдировался, но зато соседство в любимом рефрене фамилии куратора и слова «дураки» каждый раз дарило нам неподдельное мальчишеское упоение.
Невзрачный с виду, хоть и высокого роста, лысоватый, тонкая щеточка усов на землистом лице — раньше мне почему-то представлялось, что люди такого типажа должны предпочитать тень, не искать огласки. Но здесь же мы, напротив, имели перед собой море желчи, злобы, постоянный вызов всему и вся, что не вписывалось в рамки его понятий, и просто маниакальную одержимость идеями войны. Порой мне казалось, он держит нас за игрушечных солдатиков, в которых не наигрался в детстве. Кто-то рассказывал, будто Нарожалло стоял у самых истоков войны, занимаясь ее пропагандой. И я давно потерял повод этому не верить. Он лично помог «мундирам» в розыске и поимке нескольких уклонистов и всегда придерживался самого жесткого и даже, если хотите, подлого обращения с курсантами.
Вот общий портрет этого явления под названием «Нарожалло». Я не оговорился и не переборщил с выбором выражения. Он был для нас именно явлением, стихией, скрытым возбудителем нашей общей болезни, нежели живым, реальным человеком. Мы не могли понять его мир, он никогда бы не понял наших жизненных мотиваций. Но миры все-таки сталкивались, и, соответственно, не были застрахованы от крушения. Год назад из училища Нарожалло ушел. По причинам мне неизвестным.
Что-то с Демоном нас разом осадило, и мы, прекратив глумиться, молча наблюдали за компанией. «Толстопузы» остановились шагах в двадцати от нашей лавки и некоторое время шумно разглагольствовали, ни на что вокруг не обращая внимания. Затем начали прощаться, после чего несколько человек повернуло в обратную сторону, а остальные двинулись дальше, как шли. На опустевшем участке дороги остался Нарожалло. Скорее всего, он планировал нанести визит в «Отхлебни». Нарожалло тщетно пытался прикурить, сопел и чертыхался. Спустя минуту несговорчивая зажигалка вдребезги была разбита об асфальт.
— Эй, бойцы! — вскинув взгляд на нас, поставленным командным голосом прикрикнул Нарожалло. — Дайте-ка огня!
Мы не отреагировали. Нарожалло резво направился к нам, но вот шаг его сбился ― узнал.
— Что б вас… Курсанты Н. и Р.! — по лицу Нарожалло поползла отвратительная улыбка — улыбка каннибала! Есть же люди, которым благожелательная мимика просто не дана от природы…
— День добрый, господин куратор, — прозвучали в ответ два подавленных голоса ― мой и Демона.
Так дружно мы произнесли одни и те же слова приветствия, что самим сделалось в глубине души тошно.
Я протянул ему свою зажигалку, и Нарожалло вальяжно закурил, выпустив в нас вместе с кислыми алкогольными парами огромный клуб табачного дыма дорогой сигары. Между тем он внимательно и с нескрываемым любопытством нас разглядывал.
— Все пиво хлещете?
— Все хлещем, господин куратор.
— Засранцы… — Нарожалло повело в сторону, и он чудом нашел точку опоры, чтобы устоять на ногах и не упасть.
Мы с Демоном вопросительно переглянулись, соображая, как нам вести себя с этой тенью былого ужаса. Привычка зазря не нарываться сильна, но сейчас ведь все по-другому…
— Училище прогуливаете?
— Прогуливаем, господин куратор.
Нарожалло стоял, переводя взгляд то на нас с Демоном, то на свои до блеска начищенные желтой кожи башмаки ― и вдруг точно взорвался:
— Молодые ослы! Бабы! Вы хотите стать офицерами или дерьмо хотите хлебать, на?! Вы знаете, что написано в законодательстве?..
— Пополам. На стене моего дома матерное слово написано. Ну и что дальше? — ровным тоном оборвал его тираду Демон, вызывающе глядя Нарожалло в глаза.
Лицо Нарожалло побагровело.
— Ты думаешь, что теперь можешь мне дерзить, на?! Ничего-о, армия выбьет из тебя всю дурь, на! И из тебя тоже, — Нарожалло пульнул в меня моей же зажигалкой.
— Что вас так вывело из себя, господин куратор? — подражая выбранной Демоном манере разговора, со спокойствием в голосе спросил я. — То, что мы не разделяем вашей одержимости войной? Но это же так очевидно: вы языком воюете, а мы должны…
— Заткнись, умник! — брызжа слюной, перебил меня Нарожалло. — Не я развязал эту войну! Но я многое сделал для своего государства, на! Потому что «гражданский долг» и «патриотизм» для меня не пустые слова, на! А вы… — издает тошнотворный гортанный звук и сплевывает под ноги. — Вы — позор своей нации! Выродки! Отребье, на!
— А вы — муть!.. — Демон соскочил с лавки.
— Но-но-но, на! — попятился Нарожалло, решивший, по всей видимости, что его собираются хорошенько отмутузить.
— Муть, которая всегда поднимается на поверхность, если взболтаешь стакан.
— Последи-ка за своим поганым языком, недоносок! Понаберутся всякой диссидентской дряни… мыслители… молокососы…
Демон пропускает его выпад мимо ушей.
— Никогда не пробовали пофантазировать, господин Нарожалло, кем бы вы были не в условиях хаоса и безумия войны, а в нормальной мирной жизни? Никем! Плевком на заборе! Жалким и завистливым существом, не стоящим внимания! Только в такой среде, как сейчас, вы способны процветать. Паразитируя, отравляя все вокруг себя, беспринципно предавая и продавая и принуждая верить других в собственную ложь!
Я не без подсознательного удовольствия наблюдал как нижняя челюсть Нарожалло все больше и больше отвисала после каждого сказанного Демоном слова. Еще бы! Этот «ходячий абсцесс» нарисовался здесь, чтобы показать свой апломб, потоптать нас ногами и понаставлять, а вышло все абсолютно по-другому.
— Змееныш, — затравленно выдавил из себя Нарожалло, но затем набрался смелости и, вплотную приблизившись к Демону, прошипел ему в лицо: — Не вижу повода для твоей бравады, мальчишка. Это ты… ты, как был никем, так и остался ничто! Мусор, на. А я все еще имею вес и связи, на. Ты еще о многом пожалеешь…