Страница 83 из 104
— Не обижайся, но, когда это случилось впервые, — он ткнул большим пальнем вверх, в небо, пожелтевшее от сгустившихся сполохов, — и закрыли границу в Блайзе, люди у меня дрались за комнаты. Буквально дрались. На этом самом месте пара-другая дурней грозили мне стволами. Я потратил на ремонт и уборку вдвое больше, чем в ту ночь заработал. Пьянки, пьяные драки, все заблевано, разбито, загажено… А на десятке что творилось! Ночного портье в «Дэйз Инн» под Эренбергом прирезали насмерть, на месте умер. После этого я соорудил забор. И теперь, когда эти штуки начинают сверкать, я выключаю рекламу и запираюсь.
— И слушаешь Дюка.
Он улыбнулся. Мы зашли внутрь, он открыл книгу регистрации:
— Дюка, Попса, Диз-Майлза… Смотря по настроению. — Как настоящий знаток-любитель, он упоминал усопших корифеев как старых знакомых, по первым именам. — Ничего после этак 1965-го.
Я огляделся. Скудно освещенный холл обставлен и оклеен в духе древнего «Дикого Запада», но из приоткрытой двери во внутреннее святилище — я понял, что он обитает за этой дверью, — доносилась все та же тихая музыка. Он проверил мою кредитную карточку:
— Доктор Дюпре. Я Аллен Фултон. В Аризону?
Я сообщил, как свернул с «Интерстейт» у границы. Он кивнул и вздохнул:
— Только на десятке лучше не будет. В такие ночи кажется, что все население Лос-Анджелеса рванулось вон. Как будто землетрясение там или цунами с океана.
— Что делать. Ехать-то надо. Он вручил мне ключ:
— Поспи, отдохни. В любое время лучший совет.
— Карта устроит? Могу наличными.
— Сойдет и карта, пока мир стоит. А если рухнет, то какая разница?
Он рассмеялся. Я попытался улыбнуться.
Через десять минут я, скинув лишь пиджак, растянулся на жесткой койке в комнате, дезодорированной антисептиком и чрезмерно увлажненным кондиционированным воздухом, размышляя, не лучше ли было остаться на дороге. Телефон положил рядом, смежил веки и мгновенно заснул.
И проснулся часом позже, не понимая, отчего.
Уселся, оглядел комнату. Серые силуэты на фоне тьмы памяти. Взгляд поблуждал, набрел на прямоугольник окна, зацепился за него… Когда я вошел в эту комнату, желтый занавес подсвечивался снаружи вспышками небесного фейерверка.
Но фейерверк погас.
Казалось бы, условия для сна и отдыха только улучшились. Но я чувствовал, как говорится, «нутром чуял», что ни о каком сне не может быть и речи. Я легко загнал свой сон в корраль, но он, как необъезженный бронко, перемахнул через изгородь, и теперь его больше не изловишь.
Я обнаружил в номере маленькую кофеварку-перколятор, заварил чашку, выпил. Через полчаса снова глянул на часы. Стрелка, испугавшись чего-то, застряла на без пятнадцати два и дальше двигаться не желала. Самая гуща ночи. Зона утраты объективности. Хоть сейчас под душ и снова в путь.
Я оделся, проследовал пустым коридором в холл, чтобы оставить ключ, но… Фултон так и не ложился. Он сидел перед телевизором в задней комнате и высунул голову, заслышав мои шаги. Странно он выглядел. Не то поддал, не то накурился. Или что-то его безмерно поразило.
— Не спится, док?
— Не хотел шуметь среди ночи, но надо поторапливаться. Спасибо за гостеприимство.
— Что ж тут объяснять. Всего наилучшего. Желаю добраться до зари.
— Тоже надеюсь.
— Мне от экрана не оторваться.
Я вдруг перестал понимать, о чем он.
— Звук я убавил, чтоб не разбудить Джоди.
О Джоди я не говорил? Дочка. Ей десять. Мать ее живет в Ла-Холла с мужиком, который мебель чинит.
Летом Джоди живет у меня. В глуши, в пустыне.
Ужас, как считают некоторые.
Я не знал, как реагировать.
— Не хочу ее будить. — На лице его вдруг появилось сомнение. — А может, стоило бы? Или пусть спит, пока может… Или надо все же разбудить… Ведь она их никогда не видела, а ей уже десять. Наверное, последний шанс.
— Прошу прощения, я не понимаю…
— Они сильно изменились. Не такими я их помню. Я, конечно, не знаток, но раньше здесь… Ночь научит в них разбираться.
— В чем?
Он поднял брови:
— В звездах.
Мы вышли во двор, к пустому бассейну. Водой его не заполняли уже давно. Дно покрывала рябь надутого туда песка, стенки разукрасили какие-то любители увековечиваться на всех доступных поверхностях. Ветер трепал звякавшую о металлическую сетку табличку с предупреждением об отсутствии при бассейне штатного спасателя. Теплый восточный ветер. Звезды.
— Видишь? Совсем другие. Старых созвездий как не бывало. Как будто кто-то все перемешал… рассыпал.
Несколько миллиардов лет рассыпали звезды. Все стареет, даже небо. Все устремилось к максимуму энтропии, к хаосу, к беспорядку. Три миллиарда последних лет нашу галактику трясли какие-то неведомые силы, смешали ее содержимое со звездами меньшей спутниковой галактики М41 (по старым каталогам). Как будто в небе хозяйничала бесцеремонная лапа времени.
— Что, проняло тебя, доктор Дюпре? Может, присядешь?
Да, он прав. Ноги не держали. Не отрывая взгляда от неба, я сел на резину, покрывающую край бассейна, свесил ноги к мелкому концу его «лягушатника».
Небо. Никогда я еще не видел его столь прекрасным. И столь устрашающим.
— Скоро рассвет, — печально произнес Фултон.
Здесь. Но над Атлантикой солнце уже выглянуло из-за горизонта. Но сказать об этом я не успел. Из тени у двери послышался тонкий голосок.
— Пап, я тебя слышу. — Джоди проснулась. Она нерешительно подходила ближе. Белая пижама, незашнурованные кроссовки. Широкое, не красивое, но симпатичное личико с заспанными глазами.
— Иди сюда, не бойся. Влезай ко мне на плечи, посмотри на небо. — Фултон усадил дочурку себе на шею и замер, придерживая ее за лодыжки, приблизив к звездам.
— Видишь? Сегодня далеко видно, Джоди. Очень далеко, до конца чего угодно. До конца всего.
Он улыбался, хотя по щекам его катились слезы.
Я вернулся, чтобы послушать новости. Фултон сказал, что на кабельных каналах вещание круглосуточное. Мерцание прекратилось час назад. Просто исчезло, прихватив с собою Спин-оболочку. Как «Спин» начался, так и завершился, без фанфар, без шума, если не считать необъяснимых радиошумов, доносящихся с освещенной Солнцем стороны планеты.
Солнце.
Три с лишним миллиарда лет назад оно исчезло за оболочкой «Спина». Я попытался вспомнить, что Джейс говорил о нынешнем состоянии светила. Смертельно, это ясно, зона безопасности давно убежала от нас, об этом все знали. Кипящие океаны — любимый штамп прессы. Но когда мы поджаримся? Утром, к полудню, через неделю?
Собственно, велика ли разница?
Я вернулся в свой номер, включил видеопанель, нашел Нью-Йорк. Паника еще не разразилась, народ в массе своей спал, а проснувшиеся и увидевшие звезды сделали свои выводы и приняли свои меры. Редакция телеканала, к которому я подключился, в пароксизме журналистского героизма выставила камеру, направленную к океанскому горизонту, на крыше, на Тодт-хилл, на острове Стейтен-Айленд. Восточный горизонт уже светлел, но солнце еще не показалось. Пара взбудораженных дикторов читали друг другу свежеполученные бюллетени.
По их словам, с Европой связь после прекращения мерцания не восстановилась вследствие ионосферных возмущений и сбоев в работе связной электроники. Поэтому предполагать худшее пока нет никаких оснований.
— Как всегда, пока не представлено официальное мнение, лучше всего оставаться на местах и слушать наши сообщения. По возможности оставайтесь дома, уважаемые телезрители, — воззвал к аудитории один из дикторов.
— Сегодня, как никогда, — добавил его партнер, — люди хотят видеть своих близких, членов своих семей.
Сидя на краю койки, я дождался восхода солнца.
Вот высотная камера засекла край алого облака, как будто всплывшего над маслянистой поверхностью Атлантики. Облако превратилось в бурлящую дугу, и объектив прикрыл оптический фильтр, чтобы убрать ореол.