Страница 38 из 111
ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ И ПОСЛЕДНЯЯ
Меж тем как в тартаре Иван Аксаков, Услуг чтецов нисколько не ценя, Входил в азарт при виде шляп и фраков, Тень новая скользнула из огня, Которой грудь от вздохов раскололась; Когда ж она взглянула на меня, На голове моей встал дыбом волос — Той встречею так был я поражен. Ужели в ад попал и самый «Голос», И тот, которым был он сотворен? «Кто ты? — я призрак вопросил несмело.— Краевский жив, еще не умер он…» «Я — дух его!» — «Ты отвечай мне дело! Он на земле, и нет Краевских двух». — «Там, на земле, мое встречал ты тело, А дух мой здесь… давно в аду мой дух!!» И тяжкий вздох из груди вновь прорвался, Болезненно мой поразивши слух. И призрак продолжал: «С землей расстался Я в восемьсот сороковом году, Но на земле никто не догадался, Что я давно переменил среду. И вот теперь я ваш обман нарушу: Скажи ты всем, что повстречал в аду Андрея Александровича душу И что, хоть здесь доходов вовсе нет, Я дьявола решительно не трушу И с ним насчет изданья двух газет Хочу войти в прямое соглашенье. Сотрудников моих — здесь лучший цвет, К ним самый бес питает уваженье. Сергей Громека здесь от сатаны Особое имеет порученье — Чтоб черти были тихи и скромны. А Небольсин? Хоть он не всем приятен, Статьи его немножко и скучны И тяжелы… но в ком не сыщешь пятен?.. Но, чтоб врагов туманить и сражать, Со мною в ад посажен сам Скарятин. Он нервы всем умеет раздражать, И тартар весь приходит в содроганье, Когда Скарятин начинает ржать (Он сатаною осужден на ржанье!!)». — «Но чем же ты наказан?» — я спросил. «Карман мой пуст — нет злее наказанья: Ад отнял всё, что в жизни я любил, И золото, добытое годами, В кипучую он лаву растопил…» И тень такими плакала слезами, Что сжалился б, наверно, и Харон. Я сам слезу почуял под глазами… Вдруг музыкой был слух мой поражен. «В аду ли мы, — я крикнул, — иль в танцклассе, Что слышу здесь я звуки „фолишон“? Пристало ли веселье к адской расе?» Смотрю и вижу: десять чертенят, На скрипках кто, а кто на контрабасе, Смычком своим неистово пилят, Так что в ушах трещала перепонка,— В средине ж круг, где с тенью, падшей в ад, С визжанием плясали два чертенка; Когда ж в лицо я грешника взглянул: «Аско́ченский!..» — не мог не крикнуть звонко. «Он осужден, — шепнул мне Вельзевул,— Быть нашим первым адским канканером И в тартаре поддерживать разгул…» И в этот миг Аскоченский с задором Такое па в канкане сотворил, Что зрители рукоплескали хором: «Он Фокин наш! Он Фокина убил…» Но я меж тем, в усталости, в тревоге, Уже терял запас последних сил И брел, едва передвигая ноги. «О проводник! неси меня к земле,— Я утомлен, измучен от дороги!..» Но мы наверх всё лезли по скале, Скользя по крутизне ее мохнатой, Где всюду искры бегали в золе. «Смотри вперед, — сказал мне мой вожатый, Когда мы на вершину взобрались,— Отсюда виден тартар весь проклятый». И я глядел с невольным страхом вниз. Там, под скалой, где цербер адский лаял, Измученные призраки вились (От зноя там и самый камень таял); Те призраки знакомы были мне. Я узнаю: вот Розенгейм Миха́ил, Не в силах рифмы приискать к «луне», Зовет к себе на помощь Кушнерева; Вот Бланка тень мяукнула в огне, Вот тихо стонет призрак Гончарова: «Отдайте мне удобства и комфорт! Здесь спать нельзя, здесь пища нездорова»; Там о театре плачет Раппопорт, Там ищет Фукс со штемпелем конверта — В контору «Почты» переслать рапорт. А вот и тень Старчевского Альберта, В разлуке с «Сыном», проклинает рок (Издатели! какой для вас пример-то!..); Там под собой, исполненный тревог, Жрец «Времени» всё ищет почвы прочной, Но только пламя вьется из-под ног И пятки жжет ему; там ад порочный Камбека вызывает на протест, Там о полиции соскучился Заочный, Арсеньева желанье славы ест, Там далее… но там, в парах тумана, Я не видал, что делалось окрест. Весь смрадный ад, как вскрывшаяся рана, Слился в пятно… проклятия и стон!.. И я опять, держась за великана, Понесся вверх… в ушах и треск и звон… Кровь бьет в виски, подобно адской лаве… Но миг один — я был перенесен В свой кабинет, в квартиру дома Граве. Я на земле. Что это: сон иль явь? В минуты те решать я был не вправе. 1862