Поэты «Искры». Том 2

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

О муза! выдумай особый звук, Чтоб ад чадил сквозь каждую цертину, Чтоб каждый стих был криком тяжких мук И передал, хоть в очерках, картину, Которая в аду открылась мне, Когда явился я на половину Писателей, томящихся в огне, Под сводом тартара. В минуты эти В моем мозгу мелькнул, как в смутном сне, Картонный ад, ад Роллера в балете, Где бес наряженный выделывает па, Где чертенят, приехавших в карете, По сцене бегает неловкая толпа И вверх летит по блоку, на веревке, Звезда танцовщиц русских Петипа — В короткой юбочке, в классической шнуровке… Тот детский ад стал для меня смешон, Как платье королевы на торговке… Я чуть дышал. Был воздух раскален И — как сургуч растопленный — жег тело; Поток огней бежал со всех сторон, И я едва вперед шагнул несмело, Вдруг чьи-то зубы в ногу мне впились, Так, что нога от боли посинела; Передо мной два трупа поднялись И стукнулись затылками: их спины (Мысль адская!) между собой срослись. Конечно, бес нашел к тому причины, Недаром он логичнее людей… Один из двух был стар; его седины Торчали вверх, как чёлки лошадей. То был творец покойных «всяких всячин», Землей давно оплаканный Фаддей. Но кто ж другой? Приземист и невзрачен, Он так взглянул, оскалясь, на меня, Так рот раскрыл, что был я озадачен. Людей, и дьявола, и смрадный ад кляня, Он возопил: «Земля и ад — всё то же, И в полымя попал я из огня[60]. Как на земле, меж адской молодежи Я нигилизм, Базаровых нашел, Волненья здешние с людскими так же схожи, Пожары те ж, и тот же есть раскол… Но лишь одним земля мне краше ада, Одна беда здесь хуже всяких зол — Здесь клеветать нельзя… Одна отрада Была мне в жизни: это клевета, Язвившая смертельным жалом гада,— И у меня та сила отнята!..» И взвыла тень, с рыканием шакала, И пена показалася вкруг рта, А рядом группа новая вставала: В чаду зловещих, красных облаков, Где бездна пасть широко разевала, На берегу одном стоял — Катков, А на другом — Леонтьев. Вскинув руки, Они рвались друг к другу через ров «Для пользы просвещенья и науки», Но пропасть, разлучая навсегда, Дразнила в них и раздражала муки. Я крикнул им обоим: «Господа, Вам кланяюсь!..» — и начал делать знаки, Они же враз откликнулись: «Сюда Зачем пришел? Не нужно нам кривляки!.. Смерть свистунам, залезшим на канат, Смеющимся и пляшущим во мраке!» «Смерть свистунам!» От воя дрогнул ад, Отозвались московские кликуши, Когда-то заселявшие Арбат, Все «Вестником» пленившиеся души; И, криком тем застигнутый врасплох, Я с ужасом заткнул скорее уши, Иначе непременно бы оглох. Но замер рев. Я подошел к утесу, И — странный вид! — вокруг его, как мох, Лепясь и извиваясь по откосу, Сидел партер из кровных бесенят, Всегда везде сующихся без спросу, А наверху — там был утес так сжат, Что негде поместить одной ладони,— Сидел старик. «Сто лет тому назад,— Так объяснил мой адский чичероне,— Посажен здесь ваш русский Цицерон; Чтоб прежний жар не гаснул в Цицероне, Он в тартаре навеки обречен Не сдерживать порывы красноречья, И не молчит уж с давних он времен…» Я слушать стал. Ах, знаю эту речь я, Которая разила наповал, Противника ломая до увечья!.. В ораторе я Павлова узнал. Измученный ораторским припадком, Уж много лет он уст не закрывал И говорил, бросаясь то ко взяткам, То к юности, провравшейся не раз, То к митингам, то к разным беспорядкам, И речь текла, и мысль его неслась В Париж и в Рим, на Волгу и на Неман… Когда ж порой, устав от пышных фраз, Хотя на миг вдруг становился нем он, Опять в нем возбуждал витийства жар Безжалостный, неумолимый демон, И снова им овладевал кошмар Ораторства, — и слушал я памфлеты. Вдруг кто-то крикнул сзади: «Bonsoir, Je vais vous dire…»[61] И кто ж мне слал приветы На языке Феваля и Дюма? О дух славян, скажи мне: где ты, где ты? Москва, Рязань, Орел и Кострома! Друзья кокошника и сарафана, Узнайте, с кем сыграла шутку тьма,— Там я узрел Аксакова Ивана, Завитого, одетого в пиджак, С брелоками, под шляпой Циммермана, В чулках и башмаках à la Жан-Жак… Ужасней казни для славянофила Не изобрел бы самый лютый враг, В котором злость всё сердце иссушила; Но сатана отлично знал славян — Напрасно тень Аксакова молила: «Отдайте мне поддевку и кафтан, Мою Москву и гул ее трезвона!..» Но черти перед ним, собравшись в караван, Читали вслух творения Прудона. вернуться

60

В аду об этом грешнике ходит предание, что он когда-то сильно пострадал на земле от пожара. Его собственные слова наводят на ту же мысль. Примеч. автора.

вернуться

61

Здравствуйте, я скажу вам… (франц.). — Ред.