Страница 111 из 151
В начале X в. между Арефой Кесарийским и другим видным политическим деятелем и ученым Львом Хиросфактом (см. о нем выше, стр. 182) вспыхнула полемика, отразившая противоречие двух направлений в изучении античного наследия: одно направление, представленноеФотием и Арефой, опиралось на Аристотеля, на эллинских историков и ораторов; другое же интересовалось прежде всего Платоном и неоплатониками, античными лириками и трагиками15. В памфлете «Хиросфакт, или ненавистник чародейства» Арефа обвинял своего противника в увлечении язычеством, в отречении от христианской веры, в том, что тот превращает церковь в театр и занимается эллинской музыкой. Видимо интерес Льва Хиросфакта к античности казался чересчур радикальным даже для Арефы, хотя не исключено, что в пылу полемики он заходил слишком далеко.
Заставка из Рукописи парижской национальной библиотеки. Начало XI в.
Огромная работа по систематизации традиции была проделана при дворе Константина Багрянородного при непосредственном участии самого императора. В это время были составлены многочисленные сборники эксцерптов (извлечений) из древних авторов, связанные единством темы, как-то «Извлечения о посольствах» или «О добродетели и пороке». Сборники эти (особенно сборник «О заговорах против императоров», к сожалению, сохранившийся лишь в незначительных фрагментах) имели определенные политические задачи и предназначены были использовать опыт древности для решения современных проблем. Еще в большей степени эта политическая актуальность свойственна сочинениям Константина Багрянородного и его помощников, созданным на базе византийских архивов: книга «О фемах» содержала сведения о географии Византийской империи, книга «О церемониях» давала сводку материалов о ритуале дворцовой жизни, книга «Об управлении империей» посвящена была истории соседних народов и их взаимоотношений с империей (см. выше, стр. 111). Задачи, поставленные Константином Багрянородным, были актуальными, но средства для их решения лишь в незначительной степени черпались из тогдашнего политического опыта и наблюдений. Современный опыт заслонен был традицией, которая представлялась средневековому автору вполне реальной и жизненной; поэтому, например, географический очерк в книге «О фемах» отвечает по существу действительности не X в., а значительно более раннего времени.
Стремление к систематизации традиции, к составлению компилятивных сводов и справочников вообще чрезвычайно показательно для конца IX и X в. В это времяпоявляется энциклопедический словарь, носящий загадочное название «Суда» или «Свида», которое еще недавно считали именем собственным автора: он содержит не только разъяснение редких слов, но и статьи, посвященные историческим деятелям и событиям прошлого; «Суда» охватывает как античную, так и средневековую историю Византии и ее соседей (например болгар)16. В это же время была создана и сельскохозяйственная энциклопедия — «Геопоники»17. Это компиляция из сочинений античных агрономов, где лишь изредка встречаются сведения, свидетельствующие о личном опыте составителя. В X в. создаются и обширные сборники литературных памятников. Константин Кефала собрал лучшие образцы античных и византийских эпиграмм, распределив их тематически по главам; этот свод получил в дальнейшем название Палатинской антологии. Симеон Метафраст составил сборник греческих житий, подвергнув при этом оригиналы редакционной правке18. Наконец, при Льве VI были изданы «Василики» (см. о них выше стр. 179) — свод правовых норм, созданный для практических нужд, но предназначенный решать практические задачи, основываясь, однако, на компиляции Юстинианова права.
Учеными IX—X вв. была проведена огромная работа по систематизации античной и патристической традиции. В дальнейшем эрудитское комментирование теряет свой прямой смысл и подчас превращается в пустую игру учеными терминами и экзотическими именами. К тому же ученые XII в. все чаще приобретают знания не путем непосредственного обращения к подлиннику, а из разнообразных словарей и толкований. Вырождение эрудитства всего отчетливее проступает в творчестве Иоанна Цепа, писателя XII в. Сын образованного человека, сам получивший хорошее по тому времени образование, Цец занимал невысокий служебный пост и всю жизнь боролся с нищетой. Как всякий неудачник, Цец болезненно переживает малейшие сомнения в своей талантливости или образованности и постоянно подчеркивает, как много он знает. Он, оказывается, владеет множеством языков, в том числе и русским, хотя на самом деле он вряд ли мог произнести
что-нибудь, кроме несложного приветствия: «Здравствуй, сестрица» или «Добрый день»19. Он гордится, что держит в голове целую библиотеку, что никогда еще бог не создавал человека с лучшей памятью, нежели Цец.
Архангел Михаил из "слов" Иоанна Златоуста. 1078 г.
Но как же использовал Цец свою память и свои знания? Он выпустил сборник писем — частично настоящих, частично фиктивных — и снабдил их обширным стихотворным комментарием, озаглавленным «Книга историй», но известным под условным титулом «Хилиады» («Тысячи»), поскольку первый издатель разделил это сочинение на 13 отделов, примерно, по тысяче строк каждый. «Хилиады» буквально переполнены сведениями по греческой мифологии, истории, литературе, искусству — но сведения эти сообщаются хаотично и цель их — показать начитанность самого писателя. Кроме того, Цецу принадлежат комментарии к ряду античных авторов (Гомеру, Гесиоду, Аристофану и др.), где он охотно прибегает к аллегорическому истолкованию текста20.
Если Цец — это чуть-чуть скорбная и вместе с тем немного комичная фигура последнего эрудита, не знающего, что делать с собственной ученостью, то уже в XI в. появляются ученые нового склада, для которых накопление и систематизация знаний перестают быть самоцелью. Усвоенное ими античное наследие приводит к конфликту с богословскими догмами.
Начало новому этапу в развитии науки было положено ипатом философов Михаилом Пселлом (1018 — ок. 1096).
Пселл — одна из самых сложных и противоречивых фигур в истории византийской культуры21. жадный приобретатель чинов и поместий и вместе с тем, пожалуй, самый всеобъемлющий ум в византийской истории; не знающий усталости университетский профессор, который ночи напролет готовится к занятиям; автор бесчисленных произведений по математике, философии, филологии, богословию, истории, праву, медицине, музыке, астрономии, агрикультуре... Конечно, эти сочинения в основе своей компилятивны, однако в целом Пселл пошел дальше своих
предшественников-эрудитов конца IX—X в. Во-первых, он содействовал расширению интереса к античной философии: если до Пселла из античных философов только Аристотель пользовался авторитетом, если Фотий с осуждением и раздражением говорил о Платоне, то Пселл, развивая мысли ученого X в. Льва Хиросфакта, обратился к Платону и неоплатоникам, которых он трактовал как предшественников христианства. Идеями неоплатонизма пронизано его сочинение «Всеобщее наставление» (Διδασχαλια παντοδαπη); от неоплатоников Пселл заимствовал учение о трех основных сущностях: Едином (или боге), Высшем разуме и Душе; от неоплатоников воспринял он и учение о героях и демонах как посредниках между богом и людьми.
Во-вторых, Пселл отстаивал рационализм, выступая против невежественных монахов, которые, по его словам, предают Платона анафеме, словно сатану. Пселл высмеивал веру в чудеса, считая, что каждое явление имеет свою естественную причину. Развивая мысли Фотия, он писал: «Бог, само собой разумеется, есть конечная причина землетрясений, как и других вещей, но ближайшая причина
(προσεχες αιτιον) землетрясений — поднимающийся из земли ветер»22. Природа (φυσις) представлялась ему началом, рассеянным везде, невидимым, но постижимым разумом. В соответствии с этим он выделял две части философии: одна из них имеет своим предметом то, что постигается духом, т. е. потусторонний мир («вечности»), предмет второй — земной мир, доступный разуму. Огромное значение Пселл придавал математике, которая, по его словам, уступает лишь богословию; при этом Пселл подчеркивал единство геометрии (науки о протяженном) и арифметики (науки о непротяженном) и видел в этом единстве наук отражение единства протяженного и непротяженного. Однако рационализм Пселла непоследователен, и в минуту опасности он готов был отказаться от своих античных учителей; да, он возлюбил Платонов и Хрисиппов — но лишь в определенных пределах; из их учения он кое-что опустил вовсе, а воспринятое соединил со