Страница 41 из 97
В ту Белую грязь погрузилось всё сущее. И как-то выровнялось: дороги, пригорки, дальние, даже ближние селения, перелески, размытая черта горизонта; замыслы военачальников, их дерзновенные планы, все мыслимые и немыслимые случайности и беды — всё прильнуло к разбухшей земле и затаилось. «Малые потери» — гордость командиров всех степеней: всего пять, всего три, всего один!.. И ещё трое ранены, но выживут!.. А если он твой единственный, или пусть не единственный, а просто твой, без меры родной на весь Мiръ? Тогда какое тебе дело в этот миг, в этот день, во все дни жизни до остальных тысяч, миллионов… Смерть, как потеря, не бывает гуртовой, она всегда одна, единственная. Если ты мыслишь не только категориями операций, кампаний, битв, великих свершений и побед. А невообразимо большие потери — разве не гордость командиров всех рангов?.. Ну да, само собой, «со слезами на глазах!»
Топь вселенская оказалась нашей сущностью.
Белая грязь — нашей видимостью.
Лес героя
По правде говоря, мне не хотелось описывать подробности этой невразумительной истории. Но боюсь, без неё не всё будет понятно, нарушится цепочка побудительных причин и следствий. А я заметил, что даже в полной сумятице и хаосе событий эту цепочку обнаружить можно. Да она просто существует сама по себе… и не спорь.
Температура моего бренного тела поднималась не от часа к часу, а от километра к километру. Лоб раскалён, и в башке содержимое, казалось, вот-вот закипит. Всё было ясно и без градусника: дышу какими-то огненно-полыхающими выдыхами. Вижу всех, всё, в том числе деревья, да только как бы вне фокуса, расплывчато, а стволы у тех деревьев раскачиваются не вправо-влево, а как бы волнообразно, будто в восточном танце, снизу вверх или сверху вниз; земля тоже шаткая, неустойчивая— она плывёт под ногами, дрейфует в сторону Каменец-Подольска…
До города осталось километров восемнадцать-двадцать. Мы не то часть передового отряда, не то блуждающая группа в поисках пристанища. Остановились в деревушке, вытянутой двумя рядами одной улицы вдоль опушки густого леса. Все хаты как хаты, а один дом побольше, посолиднее и с деревянным крыльцом под навесом… Пуля попала в правую стойку крыльца. Там осталась отметина как раз на уровне глаз заместителя по строевой. Он входил в дом, где расположился штаб батальона. Стойка крыльца уберегла капитана Концевого от верного гробешника. Стрелял одиночка из винтовки, второго выстрела почему-то не последовало. Край леса совсем близко, значит, целили с небольшого расстояния и стрелок не так чтобы очень — промазал… Меня сразу вызвали в штаб. Приказ прост: «Собрать всех, кто может двигать ногами. Прочесать лес. Найти одурелого мстителя и обезвредить», — распорядился тот, кого только что чуть не ухандокали.
Комбат на меня даже не взглянул, только кивнул устало, как бы утвердил распоряжение:
— Не гоняйтесь за этим героем. Людей поберегите. И сразу возвращайтесь обратно…
Сержанты собирали остатки батальона к опушке леса, — всех, за исключением двух танковых экипажей и штабистов, а я облокотился на сильно искривлённый старый ствол какого-то лиственного дерева и сквозь тяжелый гул в голове пытался хоть как-то размышлять: «Майор Беклемишев обозвал его «героем»… Неспроста… Наверно, солдат или сержант, стрелявший в Концевого, чувствовал себя таким: ещё бы, в одиночку бросал вызов наступающему врагу. Одним единственным выстрелом обнаружил себя, дурище. Да ещё ведь промазал. Лучше заглянул бы в карту: к западу от селения сплошной лес километров эдак на пятнадцать-семнадцать, ну и шел бы, хмырь, туда. Вряд ли кто-нибудь его на этом пути перехватил бы. Только не сбейся с направления… Я лежал бы сейчас где-нибудь в хате, на подстилке, а то и на лавке или топчане… Ноги совсем ослабли, дрожат и судорожно подгибаются, а в башке зудёж и пустоты. Пу-ус-то-о-ты!.. Нет! Он точь-в-точь такой же болван, как я. Мы только стоим по разные стороны и готовы в любой момент прикончить друг друга. То ОН наступает, а Я пячусь, то Я наступаю, а ОН пятится и прячется… Видно, герою неймётся. Его хлебом не корми, только дай совершить что-то похожее на подвиг! (Как это будет по-немецки «подвиг»?)… ОН и Я — равнозначные дундуки. Мы все, почти все, кретины… Если бы он не совершил своего уродского подвига, меня не вызвали бы в штаб, не приказали бы…
Сержант докладывает:
— Полный сбор — всего сорок семь человек…
— Все в цепь! Интервал 20–25 метров. Двигаться осторожно, без команды не стрелять. Здесь лес, отсюда он никуда не денется. Вперёд. Шагом марш!..
Он где-то впереди нашей цепочки. Уходит вглубь леса — на запад… Может, он тоже плохо себя чувствует? И та же белая мокрая пелена, как мне, мешает ему целиться? Даже, может быть, у него тоже температура… Или, может, его пуля была вовсе не геройским выбрыком, а просьбой, мольбой: «Поскорее прикончите меня, и пожалуйста, не церемоньтесь»… Не беспокойся… Цепь развернулась вдоль опушки леса больше чем на километр — охотники вздрючены, все с автоматами, сорок семь стволов, передовой отряд батальона в полном составе! И все они плывут, раскачиваются… Почти не касаясь земли… мха… валежника… Я держусь за ствол дерева… От одного ствола к другому: «Только бы не потерять ни одного человечка… Ни одного!..» Лесной герой, если и решил распрощаться с жизнью, может, залёг, где-нибудь поблизости, замаскировался и минимум двоих успеет угрохать… А вдруг его тоже ноги не держат? Подгибаются? И он тоже хочет, чтобы всё это побыстрее кончилось? Хоть как…
Тошно рассказывать, как более сорока вооружённых людей уничтожали одного, покусившегося на какой-то там доблестный поступок или дерзнувшего на самоуничтожение, потому что ему всё на свете остоебенело до предела (понятия не имею, переведётся ли это словцо на немецкий)… Сколько минут понадобилось, чтобы разведчики с чутьём и опытом обнаружили его за большущей кучей валежника… Следы… Потребовалось несколько секунд, чтобы избавить героя от всех назойливых мук. Он даже не выстрелил ни разу из своей винтовки. А мог бы… Все стволы, кроме моего, были направлены на кучу валежника. По отмашке раздалась единая многоголосая очередь вперемежку с более громкими одиночными выстрелами…
Взглянуть на убитого я не пошел. Только распорядился принести в штаб все документы и его медальон. А сам потащился в село, к злосчастному крыльцу… Ну, кому какое дело, что, где и как у кого плывёт, раскачивается, когда окружающий мир такой ненадёжный и непрерывно тяготеет к разрушению… Пусть уж лучше плывёт и раскачивается, чем… тонет.
«Безумству храбрых поём мы песню» — вот-вот! Любим горлопанить. Ценим возможность петь гимны самим себе и заодно прославлять Героев. Особо — воспевать их посмертно. Ведь я уже говорил: воюющих и совершающих так называемые поступки всегда в несколько раз меньше, чем тех, кто их воспевает. Они-то, неутомимые, готовы без устали славить «безумство храбрых» и ощущать себя причастными к их деяниям, даже если таковых и вовсе не было. Вы что, и вправду думаете, будто Александр Матросов затыкал своим телом амбразуру ДОТа или ДЗОТа?.. Что, там плацкартные места для лежания оборудованы?.. Там отрицательные склоны сооружены. На отрицательные — не ляжешь, даже толком не прислонишься…
В штабе я доложил комбату, что задание как бы выполнено, герой угомонился. Вернее, угомонён. И попросил, если возможно, до завтрашнего дня дать мне передышку. А то…
— Разумеется, разумеется, — сказал гвардии майор. — Я и так гляжу, с вами что-то неладно. Почему раньше не сказали? Идите-идите. Отдышитесь. Я пришлю фельдшера.
— А разве он?.. — спросил я.
— Догнал-догнал, и вместе с санитарами.
В хатёнке участники облавы успели весь пол застелить собственными телами — как вошли, так и повалились сплошняком. Я опустился на лавку у печи. Лавка была свободна, да и ещё просторная лежанка, прикрытая постелью. Весь запас, даже самый потайной— резервный, у меня был окончательно израсходован: дышал ещё по привычке, но уже урывками. Вошел фельдшер Валентин, он то ли переступал через фигуры, укрытые шинелями, то ли наступал на них. Добрался до лавки и сразу сунул мне подмышку градусник.