Страница 123 из 228
показывать, в какую мышеловку попадает наш флот из-за того, что мы не вернем Сахалин. Я
ему сказал:
— Без Южного Сахалина там, на Дальнем Востоке, большой флот строить невозможно и
бессмысленно. Пока мы не возвратим этот Южный Сахалин, до тех пор у нас все равно не будет
выхода в океан.
Он выслушал меня довольно спокойно, а потом сказал:
— Подождите, будет вам Южный Сахалин!
Но я это воспринял как шутку и снова стал убеждать его с пьяным упорством, что флот
наш будет в ловушке на Дальнем Востоке, что нам нужно обязательно, чтобы у нас был Южный
Сахалин, что без этого нет смысла строить там большой флот.
— Да я же говорю вам: будет у нас Южный Сахалин! — повторил он уже немного
сердито, но в то же время усмехаясь.
Я стал говорить что-то еще, тогда он подозвал людей, да, собственно, их и звать не надо
было, все столпились вокруг нас, и сказал:
— Вот, понимаете, требует от меня Исаков, чтобы мы обладали Южным Сахалином. Я
ему отвечаю, что будем обладать, а он не верит мне…
Этот разговор вспомнился мне потом, в сорок пятом году. Тогда он мне вспомнился, не
мог не вспомниться».
А вот воспоминание о гневе Сталина:
«Сталин в гневе был страшен, вернее, опасен, трудно было на него смотреть в это время и
трудно было присутствовать при таких сценах. Я присутствовал при нескольких таких сильных
вспышках гнева, но все происходило не так, как можно себе представить, не зная этого.
Вот одна из таких вспышек гнева, как это выглядело.
Но прежде чем говорить о том, как это выглядело в этом конкретном случае, хочу сказать
вообще о том, с чем у меня связываются воспоминания об этих вспышках гнева. В прусском
уставе еще бог весть с каких времен, чуть ли не с Фридриха, в уставе, действующем и сейчас в
германской армии, в обеих — восточной и западной, между прочим, есть такое правило:
назначать меры дисциплинарного взыскания нельзя в тот день, когда совершен проступок. А
надо сделать это не ранее чем на следующий день. То есть можно сказать, что вы за это будете
отправлены на гауптвахту, но на сколько суток — на пять, на десять, на двадцать, — этого
сказать сразу нельзя, не положено. Это можно определить на следующий день. Для чего это
делается? Для повышения авторитета командира, для того, чтобы он имел время обдумать свое
решение, чтобы не принял его сгоряча, чтобы не вышло так, что он назначит слишком слабое
или слишком сильное наказание, не выяснив всего и не обдумав на холодную голову. В
результате всем будет ясно, что это неверное приказание, а отменить он уже не сможет, потому
что оно, это взыскание, будет уже наложено. Вот это первое, что вспоминается мне, когда я
думаю о гневе Сталина. У него было — во всяком случае, в те времена, о которых я
вспоминаю, — такое обыкновение — задержать немного решение, которое он собирался
принять в гневе.
Второе, вторая ассоциация. Видели ли вы, как в зоологическом парке тигры играют с
тигрятами? Это очень интересное зрелище. Он лежит ленивый, большой, величественный, а
тигренок к нему лезет, лезет, лезет. Тормошит его, кусает, надоедает… Потом вдруг тигр
заносит лапу и ударяет его, но в самую последнюю секунду задерживает удар, девять десятых
удара придерживает и ударяет только одной десятой всей своей силы. Удерживает, помня всю
мощь этой лапы и понимая, что если ударить всей силой, то он сломает хребет, убьет…
Эта ассоциация тоже у меня возникла в связи с теми моими воспоминаниями, о которых я
говорю.
Вот одно из них. Это происходило на Военном совете, незадолго до войны, совсем
Сборник: «Сталин. Большая книга о нем»
225
незадолго, перед самой войной. Речь шла об аварийности в авиации, аварийность была
большая. Сталин по своей привычке, как обычно на таких заседаниях, курил трубку и ходил
вдоль стола, приглядываясь к присутствующим, иногда глядя в глаза, иногда в спины.
Давались то те, то другие объяснения аварийности, пока не дошла очередь до
командовавшего тогда военно-воздушными силами Рычагова. Он был, кажется,
генерал-лейтенантом, вообще был молод, а уж выглядел совершенным мальчишкой по
внешности. И вот когда до него дошла очередь, он вдруг говорит:
— Аварийность и будет большая, потому что вы заставляете нас летать на гробах.
Это было совершенно неожиданно, он покраснел, сорвался, наступила абсолютная
гробовая тишина. Стоял только Рычагов, еще не отошедший после своего выкрика, багровый и
взволнованный, и в нескольких шагах от него стоял Сталин. Вообще-то он ходил, но когда
Рычагов сказал это, Сталин остановился.
Скажу свое мнение. Говорить это в такой форме на Военном совете не следовало. Сталин
много усилий отдавал авиации, много ею занимался и разбирался в связанных с ней вопросах
довольно основательно, во всяком случае, куда более основательно, чем большинство людей,
возглавлявших в то время Наркомат обороны. Он гораздо лучше знал авиацию. Несомненно, эта
реплика Рычагова в такой форме прозвучала для него личным оскорблением, и это все
понимали.
Сталин остановился и молчал. Все ждали, что будет. Он постоял, потом пошел мимо
стола, в том же направлении, в каком и шел. Дошел до конца, повернулся, прошел всю комнату
назад в полной тишине, снова повернулся и, вынув трубку изо рта, сказал медленно и тихо, не
повышая голоса:
— Вы не должны были так сказать!
И пошел опять. Опять дошел до конца, повернулся снова, прошел всю комнату, опять
повернулся и остановился почти на том же самом месте, что и в первый раз, снова сказал тем же
низким спокойным голосом:
— Вы не должны были так сказать. — И, сделав крошечную паузу, добавил: — Заседание
закрывается.
И первым вышел из комнаты.
Все стали собирать свои папки, портфели, ушли, ожидая, что будет дальше.
Ни завтра, ни послезавтра, ни через два дня, ни через три ничего не было. А через неделю
Рычагов был арестован и исчез навсегда».
Однажды у военачальника был разговор со Сталиным, который запомнился, потому что
очень поднимал его в глазах военного. Это было в 1933 году после проводки первого
маленького каравана военных судов через Беломорско-Балтийский канал, из Балтийского моря в
Белое. В Полярном, в кают-компании миноносца, глядя в иллюминатор и словно разговаривая с
самим собой, Сталин вдруг сказал:
— Что такое Черное море? Лоханка. Что такое Балтийское море? Бутылка, а пробка не у
нас. Вот здесь море, здесь окно! Здесь должен быть Большой флот, здесь. Отсюда мы сможем
взять за живое, если понадобится, Англию и Америку. Больше неоткуда!
Это было сказано в те времена, когда идея создания Большого флота на Севере еще не
созрела даже у самых передовых морских деятелей. А после того как он это все сказал,
продолжая глядеть в иллюминатор на серый невеселый горизонт, он добавил:
— Надо попробовать в этом году еще караван военных судов перебросить с Балтики. Как,
можно это сделать?
Вот и второе, связанное с этим же годом, воспоминание. В Сороках, когда прошли
Беломорско-Балтийский канал, был небольшой митинг, на котором выступили то ли начальник,
то ли заместитель начальника Беломорстроя Рапопорт, начальник ГПУ Ленинграда Медведь и
еще кто-то. Стали просить выступить Сталина. Сталин отнекивался, не хотел выступать, потом
начал как-то нехотя, себе под нос.
А перед этим, надо сказать, все речи были очень и даже чересчур пламенны. И вот после
всех этих речей Сталин, как бы нехотя, взял слово и сказал: «Что тут говорили: возьмем,
победим, завоюем… Война, война… Это еще неизвестно, когда будет война. Когда будет —
тогда будет! Это север!»
Сборник: «Сталин. Большая книга о нем»