Страница 30 из 65
- Их нельзя всё время держать в мешке, преют, - мгновенно оказавшаяся рядом Авелия выдернула из моих негнущихся пальцев рогожку и снова накрыла... это.
- Ты их... собираешь?
Прав был Арай, странностей у его бойцов хватает. И у этой конкретной особы их с лихвой.
- Мне нужно.
- Для чего?
Сотня отрезанных ушей. Может, больше. Ожерелья из них делать, что ли? Себе и всем своим друзьям? Правда, не похоже, что у нее так много друзей.
- Нужно. И... уходи...
Бред какой-то. Я вдруг подумала о Ларе. Представила, что это моя дочь, повзрослевшая и потерянная, живет деревянном сарайчике под кривой липой, спит на накрытом тряпками сене и хранит рядом с этой убогой постелью страшные сувениры войны. Сердце сжалось, а оставленный на миг без контроля светящийся шарик погас. В воцарившейся темноте слышно было, как шмыгнула носом маленькая лучница.
- Вель? - я нашарила ее руку, но холодная ладошка тут же вырвалась. - Зачем тебе эти уши?
Зашуршала сухая трава - девчонка вскарабкалась на лежанку.
- Вель?
- Мы жили в лесном поселке, - голос был сухим и бесцветным. - Охотники с семьями, всего пятнадцать дворов. Была одна корова и четыре козы на всех. А еще куры. Керы были: один у старосты, и два общинных тягача - их запрягали в повозку, когда ездили в Галаэ... Отец умер еще за лето до того от моховой лихоманки, а с вдовьей доли жить было не сытно, вот я и стала в лес ходить. Сама, потому что другие охотники меня не брали. Потому что... потому что девчонка. Но мне и без них неплохо было: я тропки знала, следы читать могла. Хватало. В тот день как раз двух зайцев принесла... Принесла, а уже некому. Пока меня не было, пришли имперцы... или йорхе... Йорхе - не только имперцы, всякие бывают, даже проклятые гитаэлле среди них есть. Пришли и убили. Всех. Скот увели. Кур порезали. Мамино колечко забрали, а оно и не золотое было - просто желтенькое... А еще уши отрезали. Всем. У нас остроухи-полукровки были, пять семей. Но они всем отрезали, даже людям. Даже детям...
Чем дольше она говорила, тем труднее ей было сдерживаться, в голосе то и дело проскакивали плаксивые нотки, совершенно детские. Да и я чувствовала, что из глаз вот-вот потекут слёзы - отвыкла я за последнее время от войны с ее бессмысленной жестокостью, даже слушать тяжело.
Авелия перевела дух и продолжила:
- У нас жили хорошие люди, я знаю. После смерти они не пошли во Тьму, их забрали ауры в свои сады. Там хорошо: тепло и не нужно самим добывать еду. Цветут красивые цветы, и играет музыка. И ауры поют. Говорят, нет ничего прекрасней, чем пение ауров... А они там без ушей. Как они будут слушать ауров без ушей? Вот я собираю для них... Собрала. Только теперь нужно вернуться и каждому в могилку положить. Это далеко. Арай сказал, может, к осени в тех местах будем. А уши в мешке преют...
Снова зажигать свет я не стала: не хотела видеть, как она плачет, не хотела, чтобы она видела, что и у меня глаза на мокром месте.
- Сейчас кто-нибудь живет в поселке, или все ушли?
- Ушли. К аурам. Я же тебе сказала, что всех убили. Я их похоронила...
...Дождь. Не прекращающийся третий день ливень. Холодно и одежда вымокла. Но вода смывает с трупов кровь, а раскисшую, недавно оттаявшую землю легче ковырять лопатой. Неглубоко - иначе не хватит силенок на всех. А чтобы зверье не разрыло могилы и не добралось до тел, она привозила на тележке камни из обвалившегося забора и крупную глиняную черепицу, что староста купил в Галаэ. Хотел крышу по весне перекрыть... вот и будет ему крыша. И ему, и всем остальным. А еще вспомнила, как собирали старшие покойников и обошла дома. Охотникам - луки или ножи. Их женам - цветные платки или бусы. Детям - игрушки. Маме положила серебряную ложечку, что лежала в тайничке за печкой. Братишке - деревянного петушка, которого отец купил, когда последний раз ездил на ярмарку. А Кае... Каине отдала свои бусы из ракушек. Когда-то у той были такие же - потеряла прошлым летом, когда купалась в реке. Потом просила свои подарить: все равно, мол, охотнице украшения ни к чему, а она бы к синему сарафану надевала...
Сестру похоронила последней. Долго, как в зеркало, смотрелась в посеревшее личико той, что всегда была рядом - с рождения и даже раньше, еще в материнской утробе. И все не решалась засыпать родное лицо землёй. Каине же и сделала первый подарок. Напавшие на поселок бросили труп одного из своих - крупного, бородатого мужика в мохнатой дохе, которому кто-то из односельчан расколол топором голову. Доху она взяла себе, труп оставила волкам, которые все три дня бродили вокруг поселка, в котором убили всех собак. А уши, кривые и мясистые, отрезала для Каи. Ничего, что они такие некрасивые. Главное, что есть. Ауры приложат их к ее головке и сделают такими же маленькими и хорошенькими, как у нее были раньше. Осталось только найти уши для остальных семидесяти двух человек...
Холод зимнего дождя еще отзывался дрожью в теле, когда я вынырнула из чужой памяти. Собственный голос тоже показался чужим:
- Сколько уже прошло?
- В феврале было два года.
Глаза привыкли к темноте, и я различала забившийся в угол живой комочек: отважная лучница, свирепая волчица... маленькая девочка, лишившаяся всего и ставшая взрослой в один день. Хотелось присесть с ней рядом... Но жалость - это то, чего она мне никогда не простит.
- Сколько тебе лет, Вель?
- Семнадцать. Скоро. Так ты уйдёшь или нет?
Злость в последних словах показалась неубедительной, но я шагнула к двери и опять остановилась на пороге.
- Знаешь, не обязательно класть их в могилы. Можно просто сжечь. Как в храмах сжигают дары для богов и усопших. Вы же делали так?
- У нас не было храма. Даже пятибожика. По праздникам староста выносил из дома лики и ставил на большой стол под яблоней, там и молились. И ничего не сжигали.
- Я не обманываю. Так будет даже лучше. Если не веришь, спроси у местного мольца.
К дому, где нас поселили, я не шла - бежала. С ходу бросилась на шею нервно мерявшему шагами двор мужу.
- Что? Что случилось? Нас Арай позвал, а парни не хотели ему говорить... Что-то с девочкой?
- Мы вернулись, но вас уже не было, - подошел прятавшийся в тени дерева Най.
Наверное, и Ферт тут.
- С ней всё хорошо. Она у себя, спит.
Надеюсь, ему не придет в голову проведывать ее сейчас. Хотя ему она, возможно, и будет рада.
А может, ее уже нет в той лачужке - не стала дожидаться утра, связала в узел "подарки", ушла за деревню и разложила большой костер. Сидит, жжет уши убитых врагов и плачет: не так как при мне, тихо размазывая по щекам слезы, а громко, взахлеб, до волчьего воя...
- С ней правда всё нормально? - переспросил Ил, когда друзья ушли.
- Конечно нет. Что нормального в ребенке на войне?
Потом я долго не могла уснуть. Ворочалась, думала о своих детях. О том, как они там без нас. О том, что будет, если наш поход не увенчается результатами, и мы все же останемся в этом раздираемом войнами Мире. О том, что случится, если мы с Ларом вдруг не вернемся домой...
***
Дэви лежал в саду на траве и вприщур смотрел на зависшую над городом тучу. Лара сидела рядом и держала брата за руку.
- Маме грустно, - сказала она задумчиво. - Будет дождь.
- Не будет, - мальчик закрыл глаза и крепко сжал маленькую ладошку.
Две теплые искорки взлетели в грозовую мглу. Два любящих сердечка послали горячий привет той, что так нуждалась в них сейчас: не грусти, не тревожься, мы рядом, мы всегда с тобой... Спи...
Солнечный лучик пробился сквозь тучи и заплясал на золотых лепестках украшающего каштановые кудряшки цветка.
- Не будет, - повторил Дэви. - Можем шалаш под вишней построить.
- Ласси позовём?
- Нет.
На Ласси, которого теперь зачем-то нужно было звать Рином, он был обижен. Брат называется! Взял вчера их с Ларой посмотреть старый дом на берегу, но так до него и не довел - свернул на пасеку. Сказал, что меда купить, а сам битый час любезничал за амбаром с рыжей девчонкой, бросив их на растерзание ее болтливой сестре. Потом говорил, что это его подруга детства. Как будто друзей так и положено при встрече тискать. Дэви, может, и маленький, но не дурак. И не нужны ему в шалаше такие братья. А то еще рыжую свою приведет, а их с Ларой отправит мяч катать.