Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 22 из 25



Я ощутила цельность.

У монастыря я позвонила в колокольчик, прочитав объявление с просьбой о терпении.

Вскоре дверца над деревянной решеткой открылась, и я увидела лицо монахини. Она отодвинула засовы и впустила меня, произнося любезности, которых я не могла понять. Она вытянула полу облачения из-за пояса и протерла стул, на котором и так не было ни пятнышка. Я села, она поклонилась и жестами предложила мне попить, а я кивнула и улыбнулась, и она принесла мне поднос с густым кофе, тонким печеньем и вареньем из лепестков роз, растущих в ее саду.

На подносе стояло две чашки. Я подумала было, что монахиня хочет составить мне компанию, но она удалилась. Я вынула деньги и пошла в часовню сделать пожертвование. Внутри была женщина — преклонив колена, она молилась.

— Извините, — сказала я, — я не хотела мешать вам.

Ты улыбнулась, поднялась с колен и вышла на солнце. Возможно, так на твое лицо упал свет, но я подумала, что уже видела тебя, где-то очень давно, на дне моря. Где-то в себе.

Иногда свет так силен, что пробивается к морскому дну.

— Я думаю, здесь и ваш кофе тоже, — сказала я.

Ты села рядом, и я заметила твои руки — длинные пальцы с выразительными суставами; если ты прикоснешься ко мне, что произойдет?

Я стесняюсь чужих — после всех этих лет на одинокой скале с Пью. Навещала нас только мисс Скред, но она — не типичный представитель человеческой породы.

Так что сейчас, встретив кого-то нового, я делаю то, что умею:

Рассказываю тебе историю.

и я сидели на полу у растопленной печки. Мы смазывали и чистили движущиеся части инструментов. Пью отвинтил медные ручки и подвижные рамки, поднял стекло и отцепил хрупкие стрелки, что дрожат от приливов, отливов и перемены ветра.

Каждый год в начале зимы Пью открывал все кожухи инструментов и развинчивал все болты и винты, чтобы капнуть чистым маслом на всю их механику.

Ему не требовалось видеть, что делает. Пью просто знают, говорил он, как рыба умеет плавать. Пью рождены для Хозяйства света, и хозяйство света они вели.

Случилось это довольно странным образом, как легко догадаться, когда старый Иосая Мрак искал своего первого смотрителя.

Когда старого Мрака обстоятельства загоняли в угол, он бросал им вызов и шел на прогулку. Он свято верил, что один вид движения поспособствует другому. Стало быть, в тот день в Сольте он все шел и шел и, разумеется, встретил человека, собиравшего паутину.

Первыми в том человеке Иосая Мрак заметил пальцы — длинные, как паучьи лапы, с выразительными суставами. Человек снимал паутину с живой изгороди и натягивал на рамки из прутьев той же изгороди. Он изобрел особый способ хранить паутинки и продавал их за хорошие деньги морякам, хотевшим привезти какую-нибудь диковинку своим женщинам.

— Как тебя зовут? — спросил Иосая.

— Пью.

— Где твое жилище?

— То здесь, то там, не здесь и не там, а по временам вообще в других местах.

— У тебя есть жена?

— Не такая, что признает меня при свете дня.

Стало быть, все решилось, и Пью со своими быстрыми пальцами и ловкостью повадки стал первым смотрителем маяка на мысе Гнева.

— Он ведь не был слепым, Пью, так ведь?

— Нет, не был, дитя, но это еще не конец истории.

— И тогда…

— И тогда, спустя много лет после Иосаи и вскоре после смерти Вавилона в Сольте появился еще один гость. На сей раз не Молли О'Рурк, а ее первый ребенок, Сьюзен Люкс, ребенок, слепой от рождения.

Никто не знал, зачем она появилась, но она так и не уехала. Вышла замуж за Пью, несмотря на разницу в возрасте и воспитании — он под чужим забором, она в приличном доме, он годился ей в отцы, а она достаточно молода, чтобы верить всем его историям. Но у нее были такие же быстрые пальцы, а его глаза вскоре стали такими же молочно-голубыми. Старея, он все больше слепнул, но ни у кого из них не было с этим трудностей — их чувства были тонкими, как у пауков, а руки могли сплести паутину не хуже.

Их ребенок был таким же. И каждый Пью с тех пор. Один или много — как тебе нравится. Слепые Пью, Хозяева Света.

— А что же я?





— А что ты?

— Я не слепая.

— У тебя имеется недостаток зрения, это правда.

— Но как же я буду хранить свет?

Пью улыбнулся, вставляя стекло в тугую оправу барометра.

— Никогда не полагайся на то, что можешь увидеть. Не все можно увидеть.

Я посмотрела на волны, корабли, на птиц.

— А теперь закрой глаза, — сказал Пью, который знал, что я делаю. Я закрыла глаза. Он взял меня за руку, и пальцы его обвили меня, словно сеть.

— Что ты теперь видишь?

— Я вижу, как Вавилон Мрак идет к маяку.

— Что еще ты видишь?

— Вижу себя, только теперь я старше.

— Что еще ты видишь?

— Я вижу тебя в синей лодке, только ты молодой.

— Открой глаза.

Я открыла глаза и увидела волны, корабли и птиц. Пью отпустил мою руку.

— Теперь ты знаешь, что делать.

Хижина

Полюбив тебя, я пригласила тебя в свою хижину на краю леса. Одинокая, затерянная в полях, угнездившаяся на земле, освещавшаяся вручную, она была для меня ближе всего к маяку.

Всякое начало подсказывает возвращение.

Ты плыла на корабле, летела самолетом, ехала поездом и на машине, чтобы добраться издали, с Гидры. Твое экзотическое путешествие закончено, и мы собираемся встретиться на автомойке у вокзала.

Я постаралась все приготовить к твоему приезду — сложила дрова для печки, нашла свечи, постелила новую простыню, купленную заранее, налущила целую миску фасоли, завернула говяжью вырезку в салфетку, чтобы не садились мухи. У меня было старенькое радио — в тот вечер должны были передавать «Тристана», и мне хотелось послушать его с тобой, потягивая красное вино и глядя, как начинается ночь.

Я так рано приехала встречать тебя, что пришлось дважды вымыть машину, чтобы недоверчивый индиец не прогнал меня. Может, он решил, что я приторговываю наркотиками; машина у меня серебряная, как и я, слегка пижонская и досталась мне явно не за добрые дела. Я старалась быть дружелюбной и купила батончик «Марса», но индиец просто сидел за столом и читал прайс-листы в журнале «Автодилер», чтобы выяснить, сколько я зарабатываю своей преступной жизнью.

Я шагала взад и вперед, как это делают герои триллеров. Ну где же ты? Мини-такси, которое везет тебя с вокзала, будет непросто распознать. Каждую машину, что сворачивала к придорожному «Макдональдсу», я тщательно осматривала дважды. Я была словно таможенник. Ты — контрабандный товар. Предполагалось, что в хижине живу я. А не ты.

Наконец, отполировав машину так, что по капоту заскакали сигналы из космоса, я увидела, что ко мне медленно подъезжает бордовый «ровер». Из задней двери вышла ты. Я бросилась платить водителю, рассыпая десятифунтовые банкноты, словно хлебные крошки.

Я не решилась поцеловать тебя.

Хижина была сбита из грубых коричневых досок, покрытых корой, — они сходились под черепичной крышей. Фундамента не было, постройка отстояла от земли на два метра, опираясь на каменные надолбы. От крыс защищало, но всякие ночные создания шуршали и сопели внизу.

В ту первую ночь на узкой шаткой кровати я лежала без сна, а ты спала. Я прислушивалась к незнакомым звукам и думала о самом незнакомом чуде — твоем дыхании рядом.

Я поджарила бифштексы. Ты открыла бутылку «Сент-Амор», и мы пили его из старомодных стаканов для полоскания из толстого стекла. Дверь мы оставили открытой, а огонь в печи раскрашивал пол узорами. Снаружи луна тенью следила за травой, и начинались первые шорохи ночного леса.

Мне хотелось есть, но я нервничала. Ты была такой навой, и я не хотела тебя спугнуть. Я не хотела спугнуть себя.