Страница 41 из 52
Но Виталий Андреевич не обратил внимания на его суетню и уселся в директорское кресло за столом. Самому хозяину не оставалось ничего иного, как занять стул, который он намерен был предложить гостю.
Некоторое время Сидоров и Дробот молчали. Директор курорта с тревожным ожиданием смотрел на гостя.
– Все с национализмом и Ватиканом воюешь? – нарушил наконец молчание Виталий Андреевич.
– А как же иначе? Это коренной вопрос на сегодняшний день в области идеологического воспитания отдыхающих.
– Вы бы, Михаил Львович, с высот идеологии спустились бы на грешную землю. К примеру, известно ли вам, что директор коммерческого магазина № 5 арестован за спекуляцию?
Лицо Михаила Львовича вытянулось, губы мелко задрожали.
– А… а что же мне делать?…
– Если тоже замешаны в спекуляции, то ждать ареста.
– Ну к чему эти вечные шутки?
– Конечно, шутки, Михаил Львович. За спекуляцию пока не расстреливают. Только судят. Но не будем терять вашего дорогого времени. Я по делу.
Директор санатория вспомнил о долге гостеприимства.
– Минуточку. Надо же немного перекусить,- он выскочил в канцелярию и, вернувшись, сообщил: – Заказан хороший обед на две персоны. Через полчаса принесут сюда, в кабинет.
– Итак, товарищ директор, мне надо определить на курорт одного человека.
Сидоров немного смутился.
– Путевочку бы! А то скоро ревизия должна нагрянуть.
– Ну, это меня не касается. Человека я привезу сам. Готовьте место в женской палате. Но учтите: моя протеже должна
пользоваться всеми благами свободы. Распорядком дня ее не переутомляйте. Но в то же время не забывайте и присматривать. Ясно?
– Ясно-то ясно, но вот если бы путевочку ей. А документы в порядке – и мне и ей спокойнее.
– Ох, и трусливая у тебя душа. Ладно. Попробую достать. Но если не сумею, все равно привезу.
Вернувшись в Пылков, Виталий Андреевич в первую очередь позаботился о путевке. Благодаря широкому знакомству путевка в Лобаново уже на следующий день лежала в его кармане. С нею он и направился к Зиночке.
По совету Виталия Андреевича Зиночка подала заявление и в тот же вечер получила на руки выписку из приказа об увольнении. Пелагее Зиновьевне, которая опять было простила блудную дочь, она сказала, что ее уволили по сокращению штатов, а Виталий Андреевич обещал найти для нее другую работу. Услыхав знакомый стук в дверь, Зиночка бросилась открывать.
– Это он.
– Опять пришел мою душу печь огнем,- гневно заворчала Пелагея Зиновьевна.
– Ой, мама, он ненадолго. Скажет о работе и уйдет.
Пока Зиночка отпирала дверь, мать накинула на плечи платок, собираясь уходить. Виталий Андреевич вежливо с ней поздоровался. Но Пелагея Зиновьевна только пробурчала что-то в ответ и вышла.
– Все еще сердится на меня? И за что только?
– Да это она так… на меня. За то, что не работаю,- пробовала Зиночка оправдать поведение матери,
Виталий Андреевич сделал вид, что поверил ей.
– Я же тебе говорил, что моя жена работать не должна. Вот вчера я начал дело о разводе…
Вешая на крючок его пальто и шляпу, Зиночка тяжело вздохнула:
– Ох, Виталий, Виталий… Как ты терзаешь всем этим мою душу. Устала я все время чего-то ждать.
Он бережно поднял на своих мускулистых руках ее упругое тело и, подойдя к кушетке, посадил рядом с собой. Зиночка легонько освободилась из его объятий.
– Не надо, Виталий, себя тревожить. У тебя семья… Я долго думала над этим и решила, что не имею права ее разбивать.
А потом… Нина Владимировна… Не хочу порочить ее память… Ты ее любил по-настоящему…
– Да, котик, ты права. Память о Нине все время живет во мне… Она мне дорога, как самое святое. Но никто, кроме тебя, не понимает всей горечи моей утраты. За последнее время люди как-то от меня отвернулись. Никто не сочувствует, никто не понимает. Начал дело о разводе, и в облисполкоме на меня стали косо посматривать: семью, мол, разбивает.
Он не делал попыток привлечь Зиночку к себе. Сидел на кушетке, облокотившись руками на колени. Смотрел на сучок в полу и говорил будто сам с собой, не обращая ни на что внимания.
– Ты, Виталий, мужчина… Должен побороть свое горе. И разводиться не надо.
– Только ты мне приносишь облегчение. Без тебя нет у меня жизни. А на плечах такое горе, такая утрата…
Он закрыл лицо руками. У Зиночки сжалось сердце. Могла ли она оттолкнуть любимого человека, который в тяжкую минуту жизни пришел к ней за сочувствием и лаской! Она наклонилась над ним и потянула за руки, стараясь оторвать их от его лица.
– Виталий, не надо. Успокойся, Виталий…
Он очнулся. До боли сжал в своих ручищах ее пальцы.
– Зиночка! Ни секунды не могу быть без тебя. Ты мне являешься во сне. Я теперь разделяю всех людей на тех, кто похож на тебя, и на тех, кто не имеет с тобой ничего общего. Увижу где-нибудь издалека полную женщину в коричневом пальто, как у тебя, и сразу замрет в груди, хотя знаю, что это не ты. Особенно близка ты мне стала после того, как я узнал о нашем будущем сыне. Я для него купил белье – приданое…
– О-о, Виталий…- вырвалось у нее.
– Нам надо с тобой побыть хотя бы немного вдвоем. Чтобы никто не мешал. Люди черствы и эгоистичны. Они неспособны понять такую любовь, как наша.
– Почему, Виталий, ты так плохо обо всех думаешь? Мне кажется, что хороших людей у нас больше, чем плохих.
– Это только кажется. Хотя тебе двадцать четыре года, но ты жизни еще не знаешь. Люди только с виду хороши, а в душе все подлые.
– Нет, Виталий! Этого не может быть! А ты сам, а Нина Владимировна? Неужели ты стал бы ее любить, если бы она была плохим человеком? А потом Николай Севастьянович, Павел Антонович…
– Какая ты наивная… И тем еще милее и дороже… Нам надо с тобой уехать. Но вместе мы не можем. Сначала придется уехать тебе. Я принес путевку в Лобаново.
– А ты, Виталий? Опять я буду без тебя.
– Нет. Ну какая ты, право…- успокоил он ее.- Я тоже к тебе приеду. Возьму отпуск и приеду. Сниму в селе дачку, и мы будем вместе. Но все должно остаться в секрете. Никому и ни под каким предлогом не рассказывай об этом, даже матери. А я пока займусь как следует разводом. Поживем мы с тобой на даче месяцок, что-нибудь и надумаем.
Зиночка, скрепя сердце, согласилась.
* * *
Дробот решил окончательно, что больше тянуть нельзя, надо ехать лечиться. Получить путевку ему не составляло особого труда. Организм нуждался в капитальном ремонте, что ему и засвидетельствовали врачи. А опять все те же хорошие знакомые сумели выделить путевку в лучший санаторий Сочи.
Виталий Андреевич вернулся домой радостный.
– Вот. Еду в Сочи лечиться.
После одного из визитов капитана отношения Марии и Виталия слегка улучшились, но все же были далеки от нормальных. Сейчас Виталий старался делать вид, что между ними все уже улажено.
Радостное, сияющее лицо Виталия удивило Марию и чем-то встревожило. «Неужели ему так надо ехать зимой? Летом всей семьей ездили на два месяца в Одессу».
Но она вспомнила, что последнее время он часто жаловался на свое здоровье, на простуженные в полесских болотах ноги, на расстроенные нервы. «Должно быть и правда, ему надо полечиться».
Наконец все уже было готово, уложено, увязано. Мария Васильевна поехала с Танечкой провожать Виталия на вокзал.
Поезд был сравнительно пуст, студенческие каникулы были еще впереди. Расставаясь с мужем, Мария Васильевна с тоской поняла, что все еще продолжает его любить, несмотря ни на что.
– Может быть, ты подольше погостишь в Сумах? Я нашим дала телеграмму. Они выйдут тебя встречать.
– Нет, больше суток не могу задерживаться. И так крюк делаю. А срок путевки не ждет.
– Может быть, ты мне с дороги письмо напишешь? – неуверенно спросила она.- А то уедешь на месяц, и не буду я знать, что и как там у тебя.
Виталий Андреевич почувствовал перемену в настроении жены и понял это по-своему. «Ага. Боишься оставаться без меня? Давно бы так».