Страница 39 из 52
Характерного звонка она ждала с нервным нетерпением. Наконец он раздался.
– Папа идет! Папа идет! – кинулась к выходу Танечка.
Марию почему-то удивила эта детская радость. Ей казалось,
что теперь и ребенок должен относиться к отцу с осторожностью, не доверять ему.
Дрожащими руками она открыла дверь. Виталий, как и обычно, с шумом ввалился в квартиру. Сунул в руки жене портфель. Подбежала Танечка.
– Папа, что ты мне купил?
Танечка любила подарки. Если Мария Васильевна возвращалась откуда-нибудь, то обязательно протягивала дочери конфету или печенье, иногда даже прихваченные из дому. Для девочки это всегда было большой радостью.
Если приходил с работы Виталий, Мария Васильевна подкладывала в его карман «подарок», а потом доставала его при Танечке. «Это тебе папа купил».
На такие нежности отец обычно говорил: «Балуешь ребенка». Но Танечка к этому привыкла и теперь требовала вполне законно.
Виталий был в особенно подавленном настроении. На ребенка вначале не обратил внимания, а когда Танечка повторила свой вопрос, оборвал ее:
– Чего тебе? Спроси у мамы…
Такое обращение покоробило Марию Васильевну еще больше. «Если у тебя нелады с любовницей, то чем же виноват ребенок?»
Виталий Андреевич, бросив короткое «обедать!», отправился мыть руки в ванную.
Ел Виталий Андреевич наспех. Должно быть, чем-то расстроен. В другое время он, может быть, и заметил бы, что Мария не улыбается, не шутит с ним, а сидит молча, почти не глядя на него.
Мария Васильевна все настроение Виталия относила на свой счет и думала: «Вот дожилась… Совсем за человека не считает… Стала ненужной…»
Допил стакан клюквенного киселя, все так же погруженный в свои мысли Виталий Андреевич поднялся из-за стола и направился в кабинет. На ходу бросил:
– Письма мне были? Газеты принеси. Я отдохну часок, почитаю.
Если бы Виталий обратил внимание на Марию, если бы приласкал, успокоил ее, Мария, может быть, поплакала бы втихомолку, но ради детей смирилась бы перед своей участью, и в семье восторжествовал бы мир. Но Виталий грубо отнесся к дочери и даже не обратил внимания на жену. И тогда Мария сказала самой себе: «Видишь, к чему привела твоя покорность? Неужели ты будешь такое положение терпеть дальше?» Она взяла свежие газеты, завернула в них розовый листок, сложенный вчетверо, и пошла вслед за мужем в кабинет.
Виталий протянул руку за газетами.
– Принесла? Давай.
Мария Васильевна подала сверток и стала дожидаться, когда муж развернет газеты.
Виталий Андреевич заметил, что Мария ждет.
– Тебе чего?
Она промолчала, обиженно закусив нижнюю губу. Он с недоумением перевел взгляд на газеты и, увидев розовый листок, мгновенно приподнялся на локте. Глаза его налились яростью:
– По карманам моим начала лазить?!
Мария Васильевна оторопела. Она ждала, что он начнет ее разубеждать… каяться… а он кричит. Неожиданно в ней вспыхнул гнев:
– Я… я по карманам не имею привычки лазить… Я его нашла под диваном.
– Врешь!…- Он вскочил с дивана и встал перед ней огромный и страшный.
– Ты бы детей постеснялся. Какого мнения они будут об отце, если узнают все это?
– Ты!., ты мне указывать? Мой хлеб жрешь!!!
Танечка заглянула в кабинет и остановилась в дверях, испуганно глядя на отца.
– Ты лучше не кричи… Если о твоем поведении узнают в обкоме…
Виталий Андреевич побледнел, опустил на плечи жены свои огромные ручищи.
– Пугаешь… Сволочь!… С капитаном путаешься… Думаешь, не знаю…
Он был страшен. Но Мария не испугалась. Она дернулась, стараясь освободить плечи от тяжелых рук. Платье треснуло. Виталий с силой оттолкнул ее от себя. Мария попятилась и, зацепившись за ковер, упала.
Танечка закричала, бросилась к матери:
– Не бей маму… не бей… – она подняла ручонки, Загораживая собою лежащую на ковре мать…
Мария Васильевна рывком вскочила с пола. Подняла на руки дочь. Встала перед мужем, гордо подняв голову.
– Подлец! – и, не глядя на мужа, вышла из кабинета.
Оставшись один, Виталий Андреевич сразу остыл. «Эх, как
вышло… Глупо. Придется мириться». Но к жене он пошел не сразу. Ждал, пока та выплачет свое горе, станет мягче.
Мария Васильевна не плакала, и от этого становилось еще больнее. «Ребенка не постеснялся…» Вспомнила, как Танечка загородила ее своим тельцем и, поднимая вверх ручонки, кричала: «Не бей маму!» «На всю жизнь останется у ребенка в памяти этот случай. И я тоже не сдержалась. Нехорошо».
Когда Виталий пришел к ней в спальню, Мария Васильевна сидела у стола, держа на коленях Танечку. Перед ними лежала книжка и цветные карандаши.
Скрипнула дверь. Мария продолжала раскрашивать картинку.
– Мусенька, не сердись на меня… Я… полностью виноват… прости…
Теперь на ее глазах появились слезы. Они безудержно закапали на раскрашенного медведя.
– Мусенька… Ты знаешь мои нервы… А я был виноват… ну и… погорячился.
Он подошел к жене и попробовал обнять за плечи. Она брезгливо сбросила его тяжелые руки.
– Уйди…
– Мусенька, я тебе расскажу, как все было с этой Зиночкой. Все это случайно, и давно кончилось…
– Мне это неинтересно… Да и не в том дело…
– А в чем же?…
– Во всем твоем поведении за последнее время…
– Мусенька… ты должна простить меня… Слышишь… Ради нашей любви…
– У тебя ее никогда и не было. Я раньше была просто слепа.
Виталий стал на колени. Танечка со страхом подобрала
ножки, прижавшись всем телом к матери, обхватила ручонками ее шею.
– Мама!…
Мария с ужасом поймала себя на том, что она опять поддерживает этот разговор при ребенке.
– Я тебе отвечу потом… А пока уйди отсюда.
Виталий Андреевич воспринял это как первый шаг к примирению:
– Спасибо, Мусенька… Я знал, что у тебя добрая душа… Я во всем виноват… Ты меня прости… хотя бы ради детей.
Он покрыл поцелуями ее руки и вышел из комнаты, сутулясь как старик. Цветной карандаш опять неровно заскользил по бумаге. «Какой же ты мелкий, подленький, трусливый… Как я могла этого не замечать? Что увидела в нем? И эта Зиночка тоже…»
На смену медведю пришел горный козел. Танечка хотела, чтобы он был раскрашен непременно зеленым.
«И ты еще смеешь обвинять меня! Иван Иванович… Он выше подозрений. У него благородная душа. Он умеет уважать женщину, любить детей».
У зеленого барана вырастали оранжевые рога.
* * *
Зиночка не получала ответа. Виталий Андреевич не приходил ни к магазину, ни на квартиру. Первые дни она ждала его, задерживалась при выходе с работы: может быть, подойдет? Никуда не выходила из дома. «Вдруг придет, а меня нет». Но постепенно она привыкла к мысли, что надеяться ей не на что.
Может быть, все так и пошло бы дальше, не стрясись с нею новая беда. Неожиданно арестовали директора магазина, где она работала. И теперь Зиночка не знала, как ей быть дальше. Временно исполняющий обязанности директора предупредил ее, что по штату машинистка не положена, а держать ее на ставке продавца-браковщика, как это делал Мирослав Стефанович, он не имеет права.
«Что же я теперь буду делать? Куда пойду?» Зиночка нагнала на себя страху черными думами о себе и судьбе будущего сына. «Послушалась Виталия… Ушла из Дома творчества».
Просить помощи было не у кого. Конечно, машинистка с ее квалификацией работу найдет. Но Зиночке казалось, что обязательно нужна протекция большого начальника. А где его, этого начальника, взять? Можно было сходить к Николаю Севастьяновичу. Но Зиночка уже давно начала избегать встречи с теми людьми, которые знают ее и Виталия. Особенно она стеснялась Мазурука, который после праздничного вечера больше всех имел право упрекнуть ее в чрезмерной привязанности к своему начальнику. «Все это произошло из-за Виталия!» После долгих колебаний она решила пойти в Дом народного творчества.
Ловить Виталия Андреевича на выходе ей не позволила маленькая женская гордость, которая вдруг проснулась в ней. Она решительно поднялась на второй этаж и остановилась у широких дверей, обитых белой клеенкой. Сердце, не то от нахлынувших