Слезы Тесс (ЛП)

— Жаль, что это не мой член, но я обойдусь, — пробормотал Русский. Проталкивая рукоятку внутрь, он укусил меня за шею. Под его ладонью я открыла рот и заорала. Мои легкие горели, но звука не вышло. Русский ворвался в меня, сверкая острием и насилием. Внутри я была сухой и прочувствовала каждый выступ древесины от ручки ножа и каждое его царапанье, ужасающее своей жесткостью.

Глаза заволокло серой пеленой, и я мечтала потерять сознание, но в моей крови бурлил гнев. Из последних сил, собрав весь свой боевой дух и кипевший гнев, я начала бороться.

Когда я взбесилась, Русский заворчал. Я извивалась и крутилась. Пиналась и толкалась.

Мне было совершенно плевать на то, что в попытке освободиться, я могу себя убить. Я не могла позволить ему это делать. Это было больно. Очень больно! Кью не спас меня. Он позволил ублюдку вонзить нож глубоко внутрь меня.

Раздался звук выстрела, затем я начала падать и падать, прежде чем остановилась, когда мои руки вывернулись в оковах. Опустив голову на плечо, я висела, впитывая нужный кислород. Падая с пьедестала, Русский взревел, забирая с собой нож. Он сжал бедро, где пятно красного цвета растекалось по белому костюму.

— Бл*дь! — воскликнул он.

Кью был в бешенстве, а в выражении его лица горел багровый гнев.

— Убирайся нахер из моего дома, — в протянутой руке Кью сверкало серебристое оружие.

У меня закружилась голова. У Кью был пистолет. Он ранил Русского.

Все остальные гости вскочили со своих мест и помчались на выход. Все, кроме Парня из 20-х; он стоял позади Кью, тело его было напряжено, а руки сжаты в кулаки.

Кью закричал:

— Франко! Проводи наших гостей. Они уходят.

Магическим образом появился зеленоглазый охранник и подтолкнул всех к выходу, потом вернулся и поднял на ноги проклятого Русского. Как только они ушли, Парень из 20-х положил руку на плечо Кью.

Кью тут же подскочил и повернулся, размахивая пистолетом.

— Бл*дь. Прекрати! Фредерик, я знаю, что делаю. Уходи.

Парень нахмурился, явно ему не поверив, но кивнул и шагнул к двери.

Наступила тишина, которую нарушало только наше тяжелое дыхание: моё и Кью. Я раскачивалась на руках, чувствуя слезы, застилающие глаза. У меня не было сил, чтобы подняться, и дико болели плечи. Но ничего из этого не походило на боль, разрывающую меня изнутри. Я чувствовала, будто меня разорвали надвое, вновь и вновь вспоминая первый жесткий толчок и разрушающие разум муки.

Как Кью это допустил? Я была его, черт побери, и он не защитил меня. Он позволил другому мужчине причинить мне боль.

Я разбилась вдребезги, желая обратно погрузиться в ту тихую пустоту, спасшую меня в прошлый раз, но разум не хотел отключаться. Мой разум был сломан.

Должно быть, я потеряла сознание. Когда я очнулась, то почувствовала, как моя щека трется о теплое плечо, и тело находится в коконе сильных рук. Меня поглотил аромат цитруса и сандалового дерева, послав в мою кровь смесь тоски и паники.

— Je suis tellement désolé (прим. пер. фр. – Мне очень жаль), — прошептал измученный голос. Нежно целуя меня в лоб, он шел по дому, держа меня на руках. — Я защищу тебя. Я сделаю все правильно.

Его голос меня смутил. Он был наполнен болью, горем и таким большим раскаянием, что оно было почти осязаемым.

Почему ему так больно? Он позволил чужому мужчине сделать то, чего тот хотел. Это было виной Кью, и я не хотела слышать о его боли. Моя собственная боль полностью захватила меня. Его извинения не стоили и выеденного яйца.

Я попыталась собрать достаточно энергии, чтобы ударить его, закричать или рассказать, насколько успешно ему удалось причинить мне боль сильнее, чем я испытала от кого-то во всей своей жизни. А это, кое о чем, да говорило, если вспомнить, как я росла изгоем в собственной семье.

Но мой разум наконец решил, что с него достаточно, и я потеряла сознание.

*Колибри*

Я проснулась от ноющей боли в матке и увидела пятно крови между ног. Осторожно помылась в душе, загоняя все воспоминания и ужасы в клетку в своем мозге. Я никогда вновь не вспомню ту ночь. Даже в кошмарах она была запрещена, стерта, как будто этого и не происходило. Некоторые могли бы сказать, что побег был не самой хорошей идеей, а я скажу, что он помог мне оставаться собранной и сконцентрированной, вместо того, чтобы задыхаться от жалости к себе и других вещах, вредных для моего здравомыслия.

Я спрятала голову в песок, но взамен получила свободу и независимость от того, что ранило мою душу. Мое тело болело, но не больше, чем остальные травмы внутри меня. Что мучило меня больше всего, так это Кью. Он предал меня.

В больной иерархии «владелец-раб», моя защита и благополучие должны были стоять превыше всего, и все же он закрыл на это глаза.

Из всего, что он сделал, прошлая ночь, возможно, сломала меня без последующего восстановления, но это только укрепило мое сокровенное желание. Пришло время сбежать. Я заслуживаю лучшего. Я имею право жить без больных ублюдков, насилующих меня и без странных игр разума Кью. Ничто не помешает мне убраться ко всем чертям и вернуться к человечеству.

Четыре дня прошло с того ужасного ужина, и Сюзетт отказывалась смотреть мне в глаза. Кью снова исчез, включая музыку так громко, что текст песни подрывал мое желание уехать. Из колонок доносились французские страдания, полные сожаления и ненависти к себе.

Mes besoins sont ma défaite. Je suis un monstre dans une peau humaine.

Мои потребности — мой крах. Я монстр в человечьем обличии.

Я ненавидела песни. Слащавые песни показывали Кью человеком, который жил со своими ошибками и страданиями, такой же, как любой из нас. Я предпочитала громыхающие песни. С тяжелыми басами, которые разогревают мою кровь, наполняя ее энергией для побега.

Et je vais prendre ce que je veux et payer mon propre désir. Cauchemars de ma solitude. L'obscurité pour un ami.

И я беру то, что хочу и плачу за свои собственные желания. Кошмары — мое одиночество. Темнота — мой друг.

Чем дольше я жила в доме Кью, тем больше понимала французский. То, что я давно забыла, вдруг проявилось без моего ведома. Я больше не хмурилась и не обдумывала каждое слово, смысл предложений стал ясен, больше не звуча на чужеродном языке.

Хотя я скучала по Сюзетт и ее дружбе, мне было плевать на одиночество, я была одна, и это помогало сосредоточиться.

Под видом уборки я искала библиотеку и зал для оружия. Нож для писем, ножницы, что-то, чтобы избавиться от GPS-трекера. Я не могла сбежать, пока не избавлюсь от этой фигни. Кью нашел бы меня слишком просто.

Мой план побега не был хорошо продуманным. У меня не было плана в стиле «Миссия невыполнима»: взять Кью в заложники и вынудить его отпустить меня. Все, что у меня было — это мои ноги и несколько яблок, которые мне удалось украсть с кухни. Жизнь в таком просторном доме предоставляла иллюзию свободы: иди, куда захочешь, но, когда я искала оружие, то поняла, насколько ложной была эта свобода.

Охранники патрулировали верхний этаж, мешая мне войти в спальни. Снаружи темнокожие головорезы патрулировали всю территорию, и их дыхание оставляло туманный шлейф пара в вечернем зимнем воздухе.

Я могла входить в библиотеку, столовую, кухню и свою спальню. Это была крошечная клетка по сравнению со всем домом. Если бы я хотела остаться, я бы занялась изучением дома. Где спит Кью? Что в остальных комнатах? Есть ли еще такие комнаты с подобными пьедесталами, на котором русский ублюдок причинил мне боль?