Страница 28 из 58
Я поразился его памяти. Надо же так, почти дословно!
— А в другом случае: «Я ему сказал: хватит тебе баловаться. Он и исправил».
— Ну, это оттенки.
— Дорогой Виктор, если будете на суде, то сами увидите, как важны в подобных случаях именно оттенки!
Я спросил напрямик:
— Скажите, и вы на все сто процентов верите, что он не виноват?
На сей раз Евгений Ильич не стал прятать глаза за кустами бровей.
— Верю! Не верил — не взял бы на себя защиту,
— И думаете, его оправдают?
— Надеюсь. Потому что иначе совершится несправедливость и будет осужден невинный.
Я смотрел на него и так и не мог понять: «привораживает» или в самом деле настолько убежден?
14.
Старого Васина хорошо знали на комбинате, и поэтому суд над его убийцей вызвал большой интерес среди рабочих. Многие цеха и службы послали на процесс своих представителей. Народу собралось так много, что было решено разбирать дело не в тесном помещении суда с тремя рядами скамеек для слушателей, а в довольно просторном зале общества Красного Креста, почти рядом с нашим отделением милиции.
Но даже и это помещение не смогло вместить всех желающих. Многие остались в длинном, увешанном плакатами о всех мыслимых и немыслимых болезнях коридоре, и разбившись на группы, жарко спорили. Проходя мимо, я останавливался ненадолго возле каждой из таких групп, прислушивался. Тут приводились доводы и против обвиняемого, и за него, в том числе самые нелепые. Один горластый старик, например, утверждал, что ему доподлинно известно из самых верных источников, что Андрей Смагин не кто иной, как немецкий шпион.
Пока я любопытствовал в коридоре, в зале взяли приступом место, которое я попросил Катю придержать для меня. Она лишь виновато развела руками, увидев меня в дверях, и показала на двух старушек рядом с ней — вот, мол, захватчики.
Я прислонился к косяку двери, предвидя неприятную перспективу простоять так, наподобие аиста, на одной здоровой ноге, весь процесс. И тут заметил, что Вадим, уже устроившись за прокурорским столиком вместе со своей верной Аделаидой, подает энергичные знаки: иди сюда!
— Здорово!— он тряхнул мою руку.— Садись где-нибудь поблизости. Можешь понадобиться.
— Но где?…— Я оглянулся растерянно.
— Аделаида Ивановна!
— Есть!— И бравая дама поняв начальство с полуслова, ринулась организовывать мне стул.
Вадим был бодр, весел, весь наэлектризован, и живо напомнил мне добрые институтские времена, когда он лихо проворачивал всякие спортивные соревнования и кроссы.
— Понимаешь,— возбужденно шептал он, косясь на Арсеньева за столиком напротив,— у меня все рассчитано до сантиметра. Изосимовым я загоняю его в тупик, Сарычевой прикрываю пути отхода, и он сидит у меня в клетке, как миленький.
Фишки, фигуры… Вадим был и впрямь похож на азартного игрока.
Я посмотрел на Арсеньева. Старик, полуобернувшись, втолковывал что-то Смагину, сидевшему за его спиной и отгороженному наспех сколоченным барьером из некрашеных брусьев. На столике перед адвокатом стояла большая жестяная кружка, и он время от времени пил из нее воду маленькими глотками.
Незнакомый милиционер пробился через густые ряды, держа высоко над головой стул с обломанной спинкой.
— Только такой,— извиняющимся голосом сказала Аделаида Ивановна, конвоировавшая милиционера.
От нее разило махоркой — успела по дороге хватить своей козьей ножки.
Я уселся у стены вблизи прокурорского столика, и тут же, словно только меня и ждали, объявили:
— Суд идет!
Зал поднялся с шумом и грохотом: где-то в задних рядах в тесноте свалили скамейку.
Пока шла обычная для таких процессов процедура, я внимательно разглядывал судей. Вчера я встречался с ними на подготовительном заседании, и там они казались проще, будничнее. Председательствующий, пожилой, похожий своей выпирающей худобой на Фрола Моисеевича, все шутил, улыбался. А теперь он словно натянул на лицо неподвижную бесстрастную маску. Молоденькая учительница, впервые в жизни выбранная
в народные заседатели, слушала его напряженно, полуоткрыв округлый детский рот, боясь пропустить хоть слово. И только второй заседатель, усатый паровозный машинист, не привычный к долгому сидению на месте, так же, как и вчера, без конца менял позы, то откидывая большие натруженные руки за спинку стула, то вытягивая их перед собой, то складывая над столом и опирая на них большую тяжелую голову.
Смагин, как я и ожидал, виновным себя не признал. Сказал это спокойно и добавил, обращаясь к залу:
— Не я, тетя Матрена, не я, не верьте!
— Подсудимый!— председательствующий сердито стукнул по столу выпирающими костяшками худых подагрических пальцев.— Не нарушайте порядка!
Я поискал взглядом в стороне, куда обращался Андрей Смагин. В первом ряду сидела вдова Васина и беззвучно плакала, прикрыв платком рот. Только на днях она схоронила так нелепо погибшего мужа. Парень в военной гимнастерке без погон держал ее за руку и что-то тихо нашептывал, успокаивая.
Сын убитого! Тот самый, который ехал из госпиталя повидаться с отцом после долгой разлуки, а попал на его похороны…
Начался допрос свидетелей. Диспетчер Тиунов, шофер Бондарь, Олеша… Все они полностью подтвердили то, что было ими сказано на следствии.
Спрашивал, в основном, председательствующий. Только изредка, больше не в силу действительной необходимости, а для того, чтобы напомнить о себе, прокурор уточнял отдельные несущественные моменты показаний. Адвокат пока молчал вообще, прихлебывая воду из кружки и отрицательно качая головой в ответ на вопросы председательствующего, не хочет ли он о чем либо спросить свидетеля.
Лишь с появлением в зале суда Изосимова Арсеньев оживился. Подняв бровь, выслушал его показания.
— У обвинения есть вопросы к свидетелю?— обра тился председательствующий к Вадиму.
— Пока нет.
— У защиты?
-Есть! — живо поднялся Арсеньев, и зал сразу за гудел: до сих пор адвоката, казалось, интересовала толь ко кружка с водичкой.
— Скажите, свидетель, вы хорошо знаете подсудимого?
Изосимов подумал, ответил, слегка улыбаясь:
— Год с ним вместе работаем. А хорошо ли, плохо ли — как сказать? Брата своего родного как, кажется, знаешь, и то иной раз номер отколет, диву даешься.
Арсеньев, соглашаясь с ним, кивнул:
— Верно. И все-таки, как вы думаете, способен Смагин на подлость?
— Думаю — нет.
— А вот та история с бобиной, с катушкой зажигания, когда Смагин туда бумажку засунул, не смахивает ли она на подлость?
— Мальчишество больше,— сказал Изосимов.— От молодости лет. От недозрелости.
— Не было ли у Смагина других случаев такого мальчишества?— допрашивал адвокат.
Изосимов пошарил глазами по стенкам, по потолку.
— Не припомню, товарищ защитник.
— А вот такой случай. Только вы опустились на сидение в кабине — гудит. Вы встаете, чтобы посмотреть, в чем дело — гудка нет. Сели — снова гудит. Помните?
Лицо Изосимова расплылось в улыбке:
— А, да, да…
Кто это сделал?
— Кто! Известное дело — Андрей.
— Как вы узнали?
— Он сам сказал. Приделал, понимаешь, дополни тельный провод к сигналу и хитрый контакт под сиденье.
Нажмешь пудами своими — гудит.
— Благодарю вас.— Арсеньев удовлетворенно опус тился на свое место.
Председательствующий сказал Изосимову:
— Вы свободны.
Но тут вскочил Вадим.
— Нет, у меня еще вопросы… Я хочу уточнить, свидетель Изосимов. Случай, о котором сейчас напомнил наш уважаемый защитник, с сигналом, не было ли это со стороны Смагина попыткой отомстить вам за что-то?
На добродушном лице Изосимова появилось выражение обиды.
Что вы, товарищ прокурор, за что ему мне мстить! У нас с ним все хорошо было, хоть его самого спросите.
— Ясно!
Я пока еще не мог угадать, куда клонит Вадим. Казалось даже, он сам того не желая, льет воду на мельницу защиты. И лишь следующий вопрос показал мне, чего он добивается: снять впечатление, которое осталось после допроса Изосимова адвокатом.