Страница 82 из 108
Женщина, глаза которой напоминали ягоды терна, кивнула ему вслед, затем повернулась к своим соплеменницам и заговорила высоким пронзительным голосом. Около двадцати из них подошли ко мне и протянули огрубевшие, обветренные руки, чтобы потрогать мое платье, волосы, кожу. Они тихо перешептывались, словно оценивали животное на ярмарке. Должно быть, они никогда раньше не видели белую женщину.
Наконец женщина по имени Махайна их утихомирила. Ее ребенку, большеглазому, с шапкой курчавых темных волос на голове, на вид можно было дать около года. Махайна так долго стояла передо мной, что у меня снова участилось сердцебиение. Чего она от меня ждала? Наконец я протянула руку и прикоснулась пальцами к пухлой ладошке ребенка.
— У тебя очень хороший малыш, — сказала я. — Это мальчик или девочка?
Я все сделала правильно: лицо Махайны расплылось в широкой улыбке, и я увидела дырки на месте недостающих зубов.
— Сын. Это мой первый ребенок, который родился живым.
Я улыбнулась ей в ответ.
— Сын. Это большая удача. Аллах тебя благословил.
Ребенок играл с моими пальцами, и я инстинктивно прижалась губами к маленькому кулачку.
Махайна, все еще улыбаясь, снова заговорила с женщинами. Они дружно кивали, шумно ахая и, видимо, соглашаясь с моими словами. Отовсюду, словно по мановению волшебной палочки, появились дети — из-под широких рубашек, из перевязей у бедер и из-за спин. Все они были одеты в крошечные муслиновые рубашки, вышитые цветами, и совсем уж крохотные матерчатые шапочки, тоже вышитые. Вокруг меня один за другим возникали множество младенцев и детей постарше.
— Пожалуйста, прикоснись к ним, — попросила Махайна. — Говорят, прикосновение иноземной женщины приносит удачу.
Я послушно гладила мягкие щечки и пухлые ручки, улыбаясь каждой матери. Трогала головки и плечи детей постарше, толпившихся у моих ног. Затем Махайна взяла меня за руку и отвела к небольшой палатке. За нами по пятам следовали женщины и их дети. Махайна жестом показала мне, куда сесть, и я осторожно опустилась на истоптанную траву рядом с палаткой. Остальные женщины сели на землю.
Махайна с важным видом время от времени забегала в палатку и возвращалась, чтобы помешать содержимое висевшего над костром закопченного котелка. Затем она зачерпнула жестяной чашкой варево, в котором я узнала дал[35], переложила его в глиняную миску и протянула мне. Я отбросила волосы назад, затем пальцами зачерпнула немного риса с чечевицей и отправила кушанье в рот. Махайна внимательно за мной наблюдала. Когда я посмотрела на нее и сказала: «Вкусно, Махайна. Хороший дал», она захлопала в ладоши. Женщины улыбались и тихо переговаривались между собой, пока я не закончила трапезу.
Когда я отдала Махайне пустую миску, она посмотрела на женщин и издала забавный свистящий звук. Женщины замолчали, поднялись на ноги и, забрав с собой детей, разошлись по палаткам. Махайна посадила своего ребенка на траву рядом со мной.
— Никто не сделает за них их работу, если они будут только сидеть и смотреть на тебя, — объяснила она.
Затем Махайна указала на ребенка, внимательно глядевшего на меня.
— Его зовут Хабиб, — сказала она и посмотрела на мой живот. — Сколько у тебя детей?
— У меня нет детей, — ответила я.
На лице Махайны отразилось сочувствие.
— Скоро они у тебя появятся, на все воля Аллаха, — доверительно сказала Махайна, мешая исходящий паром в черном котле дал очищенной от коры палочкой.
Затем ее лицо прояснилось.
— Женщины вождей всегда рождают сыновей.
Сначала я подумала, что неправильно поняла ее ломаный хинди. Но затем, когда она продолжила размешивать еду, я покачала головой.
— Я не принадлежу Дауду — я не его женщина. Нет.
Ребенок захныкал и пополз обратно к матери.
Махайна расстегнула рубашку, вытащила наружу тяжелую от молока грудь и принялась его кормить. Мальчик сосредоточенно сосал, иногда протягивая ручку к болтающейся блестящей сережке матери.
— Я живу здесь уже три года, с тех самых пор как стала невестой. Дауд и его люди приходят сюда каждый год. Я слышала много историй о его племени.
Она улыбнулась, но теперь улыбка получилась не открытой, как раньше, а лукавой.
— Я вернусь к своему народу, — ответила я.
Мысль о том, чтобы объяснить Махайне, что произошло, показалась мне утомительной.
— Я не останусь здесь, — добавила я.
Она кивнула, глядя на ребенка. Ему хотелось спать, и теперь он сосал уже нехотя.
— Твой муж, он… пасет коз? — спросила я.
Махайна неопределенно кивнула головой в сторону холмов.
— Некоторые из них спускаются сюда каждую неделю за свежей пищей. В это время мужчины должны быть со стадами. Сейчас время окота, и многие овцы погибнут, если им не помочь.
Я наблюдала за тем, как она осторожно положила спящего ребенка в палатку.
— Почему люди Дауда здесь?
— В поселке они держат пойманных лошадей, которых потом продадут или перегонят обратно в Афганистан. Мы готовим им пищу и стираем их одежду. Они нас и пальцем не смеют коснуться, потому что иначе наши мужья запретят нам приходить в их лагерь. Пушту щедро платят мужьям за нашу работу.
Мне было трудно поверить, что Махайна замужем уже три года.
— Сколько тебе лет, Махайна? — спросила я.
— Шестнадцать, — ответила она, — но многие женщины относятся ко мне с уважением.
Она сказала это просто.
— Я не родилась среди гуджар, мой муж купил меня в Саленбаде, это недалеко от Сринагара, самого большого города Кашмира. Мой отец был образованным человеком, очень умным. Он учил моих братьев индийским языкам, и я тоже их выучила. Когда отец заставал меня за подслушиванием, он бил меня, потому что я не должна была учиться, как мои братья. Но мне нравилось учиться, и поэтому я продолжала прятаться, вопреки его желаниям. У нас говорят: «В смышлености дочери нет пользы для отца». С моим отцом все было иначе. Он был счастлив, когда смог назначить за меня большую цену. Я приношу пользу гуджарам, они зовут меня, когда нужно договариваться с людьми с юга, которые приходят, чтобы купить наших коз.
Махайна достала из палатки незаконченную корзину и начала переплетать жесткие стебли камыша, соединяя их в замысловатый узор.
— Скоро, — сказала она, — ты сможешь переодеться в чистое. Женщины готовят одежду.
Я смотрела, как корзина обретает форму в ее ловких руках.
Через час к палатке Махайны пришли женщины. Они принесли охапку одежды и громко переговаривались, дергая меня за руки. Махайна сняла котелок с далом с огня, и теперь над костром закипала большая жестяная банка с водой. Из складок рубашки Махайна достала два связанных вместе мешочка, высыпала из одного из них на ладонь какие-то небольшие листья и бросила их в кипяток. Словно по сигналу все женщины грациозно опустились на траву и достали по чашке из своих собственных рубашек, которые, видимо, исполняли здесь роль дамских сумочек.
Каждая из женщин зачерпнула чашкой немного воды. Тогда Махайна развязала второй кожаный мешочек и пустила его по кругу. Она протянула мне чашку дымящейся янтарной жидкости, и я, подражая остальным женщинам, бросила в нее щепотку белого вещества, которое, как я догадалась, было крупным сахаром. Как и другие женщины, я подула на горячую жидкость, а затем тщательно размешала ее указательным пальцем правой руки. Наконец я отпила. Напиток оказался незнакомой, но очень вкусной разновидностью сладкого чая. Мы пили чай. Женщины тихо болтали друг с другом. Я вспомнила чаепития в Калькутте и Симле, а затем мысленно обругала себя за то, что позволила своим мыслям вернуться к этим местам. На последний чайный прием в Симле мы ходили вместе с Фейт. Нас пригласили в дом молодой женщины из Лакхнау. Фейт была такой милой в своем персиковом крепдешиновом платье. Помню, как ее изящная фарфоровая чашка позвякивала о блюдце, потому что у Фейт дрожали руки.
Мне пришлось поставить собственную чашку на траву и медленно вдохнуть, так как боль, вызванная гибелью Фейт, вспыхнула с новой силой. За последние несколько часов я почти забыла о ней.