Страница 67 из 108
После ветра начинаются первые дожди.Впечатление такое, словно небеса разверзлись и оттуда, словно из ведра, на город бесцеремонно обрушились потоки воды.Улицы превращаются в бурные грязные реки, и становится невозможно ходить в этих тяжелых, подметающих землю платьях, многочисленных нижних юбках и кринолинах, которые здесь приходится надевать, выходя из дома. Ежедневные ливни продолжаются несколько часов, а затем заканчиваются так же неожиданно, как и начались. Горячим влажным воздухом трудно дышать, и иногда мне кажется, что я пытаюсь продохнуть сквозь кусок мокрой ткани. После краткой передышки, когда показывается на удивление синее небо и дрожащее в горячем мареве солнце, снова собираются тучи, небесная синь приобретает зловещий свинцово-серый оттенок, и ливень обрушивается с новой силой.
Все, что сделано из ткани, бумаги или кожи, за ночь покрывается изумрудно-зеленой плесенью, даже если вещи находятся в доме.Я узнала, для чего предназначаются странные, обитые изнутри жестью коробки, которые я обнаружила в одной из пустых спален, и теперь храню в них свою одежду. Если мы не ожидаем гостей, слуги накрывают всю мебель простынями. Большую часть времени я провожу на веранде, возле своей спальни.
Сквозь открытые окна в дом десятками проникают мухи и другие летающие, ползающие и жужжащие насекомые, которые, кажется, рождаются здесь прямо из влажного воздуха. Вчера вечером, во время ужина, среди всего, что ползало по столу, я узнала чешуйницу, белых муравьев, жуков-навозников, гусениц и сороконожек. Конечно, в такой компании трудно есть. Стоит только открыть тарелку, как над ней сразу же начинают порхать и летать тучи насекомых, невзирая на отчаянные усилия мальчиков, отгоняющих их метелками. За моей спиной стоит слуга с ложкой, которой он снимает с меня крупных жуков и букашек, сыплющихся мне на волосы и плечи. Сомерс почти не ест дома, а обедает в идеально чистой, чуть ли не стерильной гостиной для джентльменов у себя на службе.
Я больше никому, кроме тебя, в этом не признаюсь, Шейкер, но многие насекомые кажутся мне удивительными. Некоторые мотыльки, крылышки которых словно покрыты сусальным золотом, вызывают мое восхищение — такие они хрупкие и красивые. Я поймала громадную (более двадцати сантиметров длиной) сороконожку в зеленую и желтую полоску и больше недели держала ее в стеклянной банке. Каждое утро я бросала ей в банку листья и с благоговейным трепетом наблюдала, как она расправляется с едой. Даже мухи, Шейкер, — обычные мухи! — это не простые синие мухи, которых полно в Англии. У многих из них ярко-зеленые или винно-красные брюшки.
Я научилась обертывать постель несколькими слоями прозрачного муслина и каждый вечер, прежде чем забраться в кровать, убираю покрывала и провожу тщательную проверку белья, чтобы не пригреть под боком спящего скорпиона. Затем я проверяю тяжелый тканевый полог над кроватью, чтобы убедиться, что он в полном порядке. Однажды среди ночи меня весьма неприятно разбудил жук-навозник размером с грецкий орех, который свалился мне на лицо с балки. Это был первый и последний раз, когда я проявила невнимательность, ложась в постель. Еще я обнаружила (ни капельки не испугавшись), что скорпионы обожают жить в банных губках.
Каждое утро я принимаю хинин — ужасно большую ложку, — содрогаясь от его горечи. Меня предупредили, что вероятность заболеть малярией особенно высока во время Сезона дождей.Сомерс пал жертвой этого недуга еще во время первого года пребывания в Индии, около пяти лет назад, и до сих пор подвержен приступам.
Во время приступов он предпочитает держаться от меня подальше, поэтому за ним ухаживают слуги.Но я слышала его стоны и вопли: он кричал, что его кости словно сминает гигантская безжалостная рука, а в голове, сводя его с ума, без умолку звенят литавры. Хотя он совсем не рассказывал мне о своих родителях, в горячечном бреду Сомерс зовет покойную мать, словно ребенок, и проклинает жестокого отца, воспоминания о котором не дают ему покоя.
Во время последнего припадка его так сильно колотило, что Сомерс надколол себе один зуб. Бедняга!
На этом я завершаю письмо, с обещанием, что обязательно напишу тебе еще, мой дорогой Шейкер.
Твоя Линни
Я упомянула Сомерса всего в нескольких строчках, ведь что особенного я могла о нем рассказать? Сначала я считала его чересчур эгоцентричным, но незлым человеком. Мы продолжали общаться, словно равнодушные друг к другу, но вежливые соседи, живущие под одной крышей. Иногда Сомерс грубо разговаривал со мной, обвиняя во всех грехах, но такое случалось, только когда он выпивал больше, чем обычно, или был разочарован свиданием. На следующий день он всегда извинялся, преподнося мне небольшие подарки — какую-нибудь безделушку или драгоценность, нечто безличное, за чем он мог послать одного из слуг в магазин Тайлера. В такие моменты я видела, что Сомерс понимал необоснованность своих обвинений, и, хотя искренняя улыбка или доброе слово значили бы для меня гораздо больше, нежели бесполезные мелочи, кажется, он просто не умел извиняться по-другому.
Иногда я замечала, что Сомерс странно на меня смотрит, но он всегда поспешно отворачивался в сторону и все отрицал, когда я интересовалась, в чем дело. Я чувствовала, что, несмотря на напускную браваду и шарм, перед которым трудно было устоять, Сомерс глубоко несчастен. Однажды я спросила о его детстве в Лондоне, о матери и об отце, но он отказался говорить со мной о своем прошлом.
Как оказалось, Сомерс не желал обсуждать не только свою прошлую, но и нынешнюю жизнь. И совсем не интересовался тем, как я провожу время. Когда я спрашивала его о работе, он отвечал, что мне это будет неинтересно. Когда я пыталась рассказать ему о прочитанных книгах и о беседах с мистером Пиндерелем в библиотеке клуба, ему становилось скучно. В те редкие вечера, которые мы проводили наедине, мы беседовали только о домашних делах и о слугах, о предстоящих развлечениях и светских раутах, на которые нас пригласили. Мы никогда не обсуждали свои мысли и переживания.
Ситуация стала ухудшаться, когда дожди наконец прекратились и начался приятно умеренный Прохладный сезон. К тому времени я прожила в Индии почти год.
Сомерс воспользовался благоприятной погодой, чтобы в компании еще нескольких мужчин отправиться на охоту, и отсутствовал почти три недели. Когда он вернулся домой, на его лице резко выделялись незагорелые пятна от солнцезащитных очков, а сам он казался очень уставшим и угрюмым из-за отсутствия трофеев, в чем он винил своих загонщиков. Сомерс рассказал, что, несмотря на большое количество животных — тигров, пантер, диких кабанов, — загонщики боялись собственной тени, после того как один из них был убит в результате неожиданного нападения раненого тигра.
— Проклятые трусы, — добавил Сомерс. — Они лезли на деревья при каждом шорохе и упускали крупную добычу.
— Но ведь у них действительно была причина…
— Это не оправдание, Линни. Это их работа, за которую им заплатили.
Мы находились в гостиной. Он ходил туда-сюда перед диваном, обитым дамастом, где я сидела, держа в руках книжку, которую читала перед его приездом. Я никогда не видела Сомерса в таком плохом настроении и поэтому молчала, пока он возмущался по поводу своей неудачной охоты. Наконец он крикнул, подзывая слуг, и все они прибежали к нему. Сомерс приказал им наполнить водой ванну у него в комнате и дал указания приготовить плотный английский обед, включающий в себя несколько блюд, в том числе седло барашка, ростбиф и йоркширский пудинг с мясной подливкой. Затем Сомерс взял бутылку вина из шкафчика и исчез на весь день.