Страница 28 из 108
Затем он принес маленький жестяной ящичек и взял совок для угля, стоявший возле камина. Я встала, плотно закуталась в шаль, и мы вместе спустились вниз.
— Доброго дня, Нэн, — поздоровался Шейкер, когда мы прошли мимо дородной женщины, которая, стоя на коленях, выгребала золу из камина в гостиной. — И тебе тоже, Мэри.
Женщина, не отвечая, уставилась на меня. Девочка держала в руках статуэтку и тряпку для пыли. Как и женщина, она прервала свое занятие и с любопытством поглядела на нас здоровым синим глазом; другой глаз, молочно-белый, ничего не выражал.
Мы с Шейкером шли уже довольно долго. Встало солнце. Сегодня было теплее, чем вчера. Мы остановились возле грязной размокшей тропы, которая вела к небольшой церкви, окруженной мрачными тисами.
— Там есть кладбище, но мы должны спросить разрешения. Таковы церковные правила.
Я кивнула.
— Разве есть такие правила, которые разрешают хоронить некрещеного внебрачного ребенка? — Я сама ответила на собственный вопрос: — Неглубокая могила на неосвященной земле, там, где хоронят бедняков, — это все, на что мы можем рассчитывать. Нет, я не хочу, чтобы Фрэнсис оказалась там.
— Есть еще одно место, — сказал Шейкер. — Я не знал, что вы выберете.
Он повернулся, и я последовала за ним, словно тень. Мы миновали маленький пригородный поселок Эвертон. Я раньше слышала о нем. За домами и магазинами Эвертона начиналась сельская местность. Прежде я никогда не бывала за городом.
Через десять минут ходьбы мы вышли на пустынную дорогу. Шейкер остановился и раздвинул живую изгородь, пропуская меня вперед. Мы оказались в небольшой роще. Землю устилали мокрые листья, под ногами хрустели мелкие ветки. Здесь было так тихо, что можно было услышать, как с потемневших от воды ветвей срываются капли. И непривычно пахло мокрой после дождя травой. Я не могла надышаться: я выросла в доках среди запахов дегтя, испортившейся еды, навоза, человеческих экскрементов и заглушающих все остальное мужских запахов — будь то источающие едкую вонь немытые выходцы из низов или пропахшие одеколоном и помадой для волос джентльмены. Прямо перед нами в по-зимнему прозрачном воздухе алели ягоды падуба, а под ним расстилалась шелковистая трава, которая совсем недавно начала терять сочную зелень.
— Я думал, может, здесь, — произнес Шейкер.
— Да, — согласилась я. — Это хорошее место. Это место ей подходит.
Используя совок для угля, Шейкер помог мне похоронить Фрэнсис под падубом, а затем отступил назад. Я нашла небольшой камень с розовыми прожилками, положила его на свежевскопанную землю поверх маленького могильного холмика и прочитала молитву. Не знаю, сколько я простояла там на коленях — я снова потеряла счет времени, — но я была уверена, что Шейкер где-то рядом. Наконец он взял меня под локоть, помогая подняться на ноги, со словами: «Я люблю приходить сюда, когда нужно что-то обдумать. Кажется, больше никто не заглядывает в это место. Здесь ее никто не будет беспокоить».
Мы вместе молча зашагали обратно, медленно, потому что я все еще чувствовала слабость. Когда мы вошли в столовую, Нэн и Мэри уже собирались уходить, а на столе стоял большой котел с аппетитным рагу. Мы пообедали втроем в узкой, но уютной столовой. Обои на стенах украшали тщательно прорисованные кусты чайных роз. Рисунок лишь слегка поблек. Вдоль стены была прибита выкрашенная в белый цвет деревянная рейка, служившая для того, чтобы защищать обои от спинок стульев. Мы сидели за столом, пропахшим воском для полировки, и ели из хрупких фарфоровых тарелок. Хотя рисунок на них стерся за годы использования, а на краях было несколько сколов, фарфор все равно сохранил неподдельное изящество. Мы ели молча, погруженные каждый в свои мысли, словно обедали вместе всю жизнь.
Глава двенадцатая
Той ночью я спала в комнате миссис Смолпис, крепким сном без сновидений. Я не спала так уже много месяцев, а может, даже лет — с самого детства, с тех пор как умерла моя мать. Проснувшись следующим утром, я по привычке потянулась рукой к поясу, а затем к животу. И села, широко открыв глаза в утреннем свете, осознав, что теперь они оба пусты, и вспомнив обо всем происшедшем.
— Где Шейкер? — спросила я, увидев, что миссис Смолпис шьет что-то, сидя возле камина. Я испугалась собственного голоса: он звучал как-то робко.
— Он на работе. На хорошей, честной работе, как и положено всем богобоязненным людям.
Я встала и расправила простынь, затем положила сверху сложенное одеяло и взбила подушку.
— Ночной горшок за ширмой, — сдавленным голосом сообщила мне миссис Смолпис. — И сделай что-нибудь со своими волосами — это же страх Господний. Возле умывальника есть гребень.
— А где он работает? — спросила я.
— В библиотеке, — коротко ответила она.
— В библиотеке на Болд-стрит?
Я хорошо знала это место. Библиотека находилась как раз на углу Болд-стрит и Рэнлаф-стрит, в одном из джентльменских клубов. Это было внушительное здание с небольшим полукруглым газоном у входа и невысокой железной оградой. Я часто проходила мимо, любуясь колоннами и широкой мраморной лестницей, ведущей к огромному арочному входу.
Миссис Смолпис кивнула.
— Поторопись со своими делами. Затем вынесешь горшок и выплеснешь его в уборную, на заднем дворе. Потом можешь вернуться сюда и помочь мне уложить волосы. Я уволила Нэн, от нее и от ее лентяйки дочери все равно никакой пользы — они ожидают, что я буду платить им хорошее жалованье просто так. Теперь ты будешь жить здесь и сможешь выполнять их работу.
Я открыла рот, чтобы возразить, но она не дала мне возможности заговорить. Миссис Смолпис отложила иглу и показала мне свои руки. Суставы были опухшие. Должно быть, шитье причиняло ей сильную боль.
— Еще одно наказание за мои грехи, — сказала она. — Ты тоже будешь наказана чем-то подобным за свои проступки, если этого уже не случилось. Это хорошо, что твой ребенок родился мертвым. Зачатый сотнями мужчин, он вырос бы слабоумным.
Я сделала глубокий вдох, чтобы сдержаться и не прошипеть что-то в ответ, — после ее злых слов от моей робости не осталось и следа. Я ушла за ширму, радуясь возможности скрыться от ее пристального взгляда хотя бы на короткое время, необходимое для того, чтобы облегчиться. Я не собиралась здесь оставаться: я решила, что ни за что не стану прислуживать жалкой старухе с глазами холодными, как у рыбы.
Шейкер вернулся домой к ужину. Он выглядел как-то иначе, чем во время нашей первой встречи в «Зеленой бочке». Дело даже не в том, что сейчас он был чисто выбрит, а его длинные волосы были аккуратно причесаны. Перемена крылась где-то глубже.
Когда он вошел, мы поздоровались друг с другом, и оба неожиданно смутились.
— Не думаю, что она хоть раз в жизни готовила, — пожаловалась сыну миссис Смолпис. — Мне пришлось следить за каждым ее шагом. Но у нее хотя бы есть сила в руках, так что некоторая польза от нее была, когда требовалось что-либо подать или принести.
Шейкер прокашлялся.
— А разве Нэн сегодня не приходила, чтобы помочь? И что насчет малышки Мэри? Кто накроет на стол?
Когда его мать не ответила, я решила сделать это за нее.
— Ваша мать сказала мне, что вы работаете в библиотеке в джентльменском клубе, — произнесла я. — Я накрою на стол.
Шейкер опустился на стул. Я взяла тарелки с тушеной бараниной и отварным картофелем с буфета и поставила одну из них перед Шейкером, другую перед его матерью и третью туда, где сидела сама. Я подала Шейкеру соусник, чувствуя повисшую в воздухе неловкость. Неужели он смущался из-за того, что я ему прислуживала? Или потому, что я больше не была в беде? Или, может, потому, что я уже не напоминала ту накрашенную, завитую шлюху, которую он встретил в харчевне, — и даже то жалкое создание, выплеснувшее на него свой исполненный боли рассказ о разбитых мечтах, а затем склонившееся над крохотной могилкой, отмеченной только камнем с розовыми прожилками?
Я расчесала волосы и стянула их в узел на затылке, тщательно умылась и аккуратно сколола шаль миссис Смолпис на груди, прикрыв шрам. Неужели Шейкер испугался, потому что теперь я выглядела как обычная молодая женщина?