Страница 102 из 108
Он схватил меня за платье и изо всех сил потянул к себе. Послышался громкий треск рвущейся ткани. Я изумленно остановилась. Сомерс смотрел на лоскуты поплина и батиста, оставшиеся в его руке, — он порвал даже мою нижнюю сорочку. Затем он перевел взгляд на меня. Его внимание привлекла моя обнаженная грудь. От лица Сомерса отхлынула вся кровь, оно сделалось белым как полотно. Он попятился и споткнулся, чапраси еле успел его поймать.
Малти встала передо мной, пытаясь прикрыть мою наготу своим шарфом, сорванным с головы.
Сомерс выронил лоскуты ткани и дрожащим пальцем указал в мою сторону.
— Что такое, Сомерс? — прошипела я, отталкивая Малти в сторону и выпрямляясь перед ним, чтобы показать свой шрам. — Разве тебе не понравилось увиденное? А я-то думала, что ты знаешь обо мне абсолютно все.
— Мэм Линни! Мэм Линни! — закричала Малти. — Пожалуйста! Не злите его! Пожалуйста!
Она расплакалась, закрыв лицо руками.
Сомерс стряхнул с себя чапраси и выпрямился. Его лицо по-прежнему было бледным, на лбу бисером блестел пот.
— Что это? — прошептал он.
— А на что это похоже? На подарок от старого любовника? — Я больше не обращала внимания на свой тон и на слова. Меня переполняла ненависть к мужу.
Но я не дождалась ответа — Сомерс вдруг застонал и согнулся. Чапраси потащил его через холл к спальне. Я проскользнула в открытую дверь и что было духу бросилась бежать по улице. Под ногами хрустели ракушки. Я тяжело дышала, с непривычки у меня закололо в груди. Я даже не успела добежать до конца улицы, когда меня сзади обхватили большие руки в перчатках.
Это был чапраси, несомненно, посланный Сомерсом, чтобы меня вернуть. Я вырывалась из его цепких рук.
— Отпусти меня! — бормотала я. — Ты должен выполнять мои приказы!
Но он продолжал крепко меня держать. Взглянув через плечо, я увидела, что его лицо не выражает никаких чувств. Я изворачивалась, словно беспомощный котенок. Малти была рядом. Все еще плача, она протягивала руку, чтобы стереть слюну с моего подбородка, пыталась прикрыть мое тело остатками платья, успокаивала, пока чапраси тащил меня домой.
Этот небольшой всплеск активности лишил меня последних сил: я больше не могла сопротивляться и побежденно приникла к чапраси, который отвел меня в дом и уложил в кровать.
Позже, лежа в спальне, я отослала мальчика с опахалом и Малти.
— Я не хочу уходить, мэм Линни, — сказала моя айя. — Вам нельзя оставаться одной. Вы огорчены.
Но в конце концов я убедила ее, что собираюсь поспать, и Малти вышла, оставив дверь приоткрытой. Я уверена, что она осталась в коридоре, прислушиваясь к каждому моему движению. Я сидела перед туалетным столиком, оснащенным зеркалом, глядя на свои руки, лежащие на коленях, белые и неподвижные, словно мертвые голуби.
Неужели Дауд в самом деле был здесь, в Калькутте, и искал меня? Мне необходимо было это узнать. Я пойду на майдан, что бы ни говорил и ни делал Сомерс. Я как-нибудь выберусь из дома и, если будет необходимо, пройду весь путь пешком. Глубоко вдохнув, я посмотрела в зеркало.
Длинные пряди тусклых волос падали мне на плечи. Теперь я увидела, насколько исхудало мое лицо. Нос был багровым и распух от удара Сомерса. Кожа, обтягивающая кости, казалась прозрачной и туго натянутой, словно ее было недостаточно, чтобы прикрыть ноздри. Неожиданно я с ужасом осознала, что мое лицо напоминает череп. Губы стали тонкими и обветренными, под глазами висели бесцветные мешки. Я вспомнила свое отражение, увиденное в зеркале Шейкера девять долгих лет назад. Тогда я и вполовину не была так потрясена, как сейчас.
О чем я думала? Ну конечно же, это был не Дауд. О чем я мечтала? О том, что он посадит меня на коня и мы вместе уедем отсюда? Я была дурой, полной дурой. Здесь мой Дэвид, мой ребенок, моя жизнь. Мои фантазии о Дауде оставались лишь фантазиями. Я знала его всего один месяц, и с того времени прошло уже шесть лет. Он принадлежал, как я сказала тогда Нани Меера, к другому миру — к миру, который никогда не станет моим.
Я снова посмотрела на себя в зеркало. Во мне больше не было той яркой надежды, которая привела меня в Индию. Во мне не осталось ничего от той женщины, которую звали Линни Гау.
Я приготовила трубку и курила ее так долго, как только могла.
Глава тридцать седьмая
Малярия, приступы которой регулярно случались у Сомерса, снова обрела над ним власть. На этот раз болезнь протекала тяжелее, чем когда бы то ни было. Он страдал от жестоких головных болей и от тошноты, его все время рвало и бросало в озноб. Из-за жары кожа Сомерса становилась сухой и горячей, и временами он начинал бредить. Затем он стал потеть, и это сбило температуру. Ослабленный болезнью, Сомерс почти все время спал. Доктор Хаверлок наведывался к нам ежедневно, чтобы проверить его состояние. Мне не разрешали выходить из дому — несмотря на то что Сомерс был не в состоянии интересоваться моим местонахождением, слуги, которым он щедро платил, не спускали с меня глаз. Как только я приближалась к входной двери, перед ней, скрестив руки на груди, становился чапраси. Когда я выходила в сад, за мной по пятам ходил кансане.
На четвертый день своей болезни Сомерс послал за мной. Он находился в комнате один и лежал на кровати, со всех сторон обложенный подушками. Горячечный румянец сошел с его щек, и при свете светильников, стоявших у изголовья кровати, его кожа казалась липкой. В комнате по-прежнему было слышно дыхание болезни — затхлые миазмы заглушали все остальные запахи, но я знала, что кризис уже миновал. Сомерс с отвращением смотрел на меня. Я поняла, что на каждый выпад он ответит с обновленной силой и злостью.
— Как только я приду в себя после этого приступа, я займусь подготовкой твоего отъезда, — сказал он.
— Отъезда?
Он слабо хлопнул в ладоши.
— Ты становишься слишком тяжелой обузой. Последний случай, когда ты собиралась выбежать на улицы Калькутты и вела себя, словно сумасшедшая, утвердил меня в моем решении. Неужели ты действительно думаешь, что кто-то удивится — или обеспокоится, — если ты исчезнешь? Да кто кроме слуг вообще это заметит, Линни?
Я попыталась сглотнуть. В эти минуты решалось мое будущее, и я знала это.
— Значит, ты отошлешь нас в Англию?
Мой муж безучастно смотрел на меня. Когда ответа не последовало, я решила, что это из-за его болезни. Затем Сомерс заговорил ясным и твердым голосом:
— Ты хоть осознаешь, что говоришь на хинди, Линни? Ты хотя бы в курсе, что в последнее время ты совсем не разговариваешь по-английски?
— Извини, — сказала я и повторила вопрос.
— Нас? Что ты имеешь в виду под словом «мы»?
Я заговорила медленно, тщательно выговаривая слова:
— Ну, Дэвида и себя, разумеется. Как ты уже заметил, ему нужно учиться. Я могла бы жить с ним в любом месте, которое ты выберешь, — например в Лондоне. Он мог бы ходить в ту же школу, в которой учился ты.
Его сотряс сухой кашель, затем Сомерс попытался улыбнуться.
— Неужели ты думаешь, что я доверю тебе воспитание моего сына? У тебя наркотическая зависимость от опиума, Линни. Это сразу бросается в глаза. Ты изменилась к худшему во всех отношениях и вызываешь только отвращение.
Пол под моими ногами покачнулся. Чтобы не упасть, я схватилась за столбик кровати, затем опустилась в стоявшее рядом кресло.
— Я могу остановиться, Сомерс. Конечно, я могу остановиться, если захочу.
— Все знают, что ты всего лишь жалкая развалина. Полагаю, большинство знакомых уже считают тебя сумасшедшей. Они даже не спрашивают меня о тебе и не интересуются, почему ты больше не сопровождаешь меня на светских раутах. Мой план состоит в том, чтобы найти приятное местечко, где ты сможешь… отдохнуть. Где-нибудь — возможно в одном из изолированных поселений на Индийской равнине, — где о тебе будут должным образом заботиться, чтобы ты не могла причинить вред себе или другим людям. Или, если ты так хочешь уехать домой, мы можем обсудить другие варианты.