Страница 102 из 276
Когда он получил ружье от отца, серьезно слегшего с двусторонней пневмонией, гордость и горечь смешались воедино. И сейчас вот отдались в нем, когда он уткнулся в щеку орехового приклада ружья. Палец чуть дернулся, мушка уткнулась в голову женщины без возраста в цветастом сарафане, секунду помедлив, он выстрелил. Женщина упала. На этот раз он учел ошибки и выстрелил в тот миг, когда она отклонилась назад, чтобы совместно с двумя мужчинами его лет, ударить в забор. Едва только ее мертвое тело коснулось земли, оба оставшихся мертвеца остановились. Посмотрели на него, переводившего левый ствол с одного на другого, смотрели так, словно он нарушил некую условность, пытались его устыдить. Ведь он стрелял в женщину, всего несколько дней назад еще живую.
Иволгин и сам знал это, знал лучше них, может, потому столь долго медлил, прежде чем совершить выстрел. Оказавшийся в эту ночь последним. Мертвецы, словно укоряя его, посмевшего убить их подружку, развернулись и ушли, все трое. А может, потому, что их осталось всего трое? Ведь в новостях передавали, что мертвые меньше трех не ходят. Почему? – пока ни науке, ни религии не известно.
Тяжело дыша, он опустил ружье. Вытер пот со лба. Отложив оружие, медленно подошел к забору, поднял его. И едва успел отпрянуть от распрямившейся колючки. Снова взял в руки ружье и обошел забор, проверяя, не ломились ли еще где. Только сейчас поняв, что если бы и ломились, он не услышал бы, целиком поглощенный стрельбой по мишеням. Они могли проломить дыру и пройти в сад, подойти сзади или, хуже того, напасть на Татьяну и Лизу, застав их врасплох.
Он остановил разгулявшиеся мысли. Зашел в дом, выпил воды, вытер разгоряченный лоб посудным полотенцем.
– Как там? Ушли? – подошла Татьяна, осторожно коснулась его, забирая ружье. Он не пошевелился, просто кивнул. – Знаешь, я до сих пор не могу поверить в то, что давно умершие люди вдруг снова ожили и бродят по улицам, а мы вынуждены от них хорониться по домам, бежать незнамо куда и отстреливаться.
Иволгин кивнул.
– Я тоже с трудом убеждаю себя в том… – на память снова пришла женщина в цветастом сарафане, – в том, что надо стрелять. Особенно в обращенных. В женщин, – и помолчав, прибавил, не желая развивать больную тему, – Утром надо починить забор, они здорово его покорежили. Я посижу тут, пока не начнет светать… часа три, а потом займусь.
– Сегодня они не вернутся, – произнесла Татьяна, без особой, впрочем, уверенности, в голосе.
– Наверное. Но я все равно. Как Лиза? – вдруг резко выпрямившись спросил он, коря себя за то, что только сейчас задает этот вопрос.
– Спит. Устала за день да и к выстрелам привыкла.
– Ночь была очень тихой. Если бы не я… – на ум полезли мысли о том, какую глупость он едва не совершил, вернее, совершил, но мертвые ей не воспользовались. Он прикусил язык, чтобы только не рассказать.
– Ты лучше поспи. Отдохни немного. Если они придут, я…
– О, господи, ведь ты… подожди, – он поднялся и пошел к вешалке. Подал ей пистолет. – Вот. Он заряжен. Предохранитель здесь. Восемь патронов. Прежде чем стрелять, передерни ствол, вот так. Справишься?
Она молча кивнула, внимательно разглядывая вороненую сталь резинострела. Потом задала вопрос, услышать который он не ожидал:
– Череп пробьет?
– Да, – медленно ответил Андрей Кузьмич. – С пяти метров с гарантией. А раньше стрелять не надо, только когда будешь уверена…. Но я надеюсь, до этого не дойдет. Мы уедем раньше. Или нас освободят, скорее всего. В новостях ведь передавали – со дня на день, – она кивнула. Иволгину вдруг стало немного проще от этого вот простого кивка любящей его женщины. Он сам не понимал, насколько ждал его.
– Это еще и от него зависит, – Татьяна осторожно погладила живот.
– Как он там? – оба были уверены, что родится непременно мальчик.
– Шевелится. Устраивается поудобнее. Сейчас уже меньше. Вот сегодня почти ни разу, а на прошлой неделе так ножками бил… – она враз замолчала, прислушиваясь. Нет, показалось. Последнее время ей мерещатся всякие шумы и шорохи, подозрительные и пугающие неизвестностью своего происхождения. Доктор сказал, что это нормально, что она просто переживает за своего малыша. Но Татьяне не верилось. Казалось все время, что-то должно произойти. И все шумы эти – вестники грядущих событий, предзнаменования, которые только надо научиться правильно распознать, чтобы встретить во всеоружии.
Она не могла не беспокоиться за Андрея. Знала, он только хорохорится, выказывая из себя бесстрашного защитника, а на деле жутко переживает и из-за своей дальнозоркости, и высокого глазного давления. Он далеко не столь уверен в себе, как хотелось бы. Порой настолько, что не смеет спросить, боится сказать, чтобы не обеспокоить. Особенно последний месяц. Да, конец беременности, сложное время, ей нелегко, но она сможет принять удар, способна разделить ношу. А он боится каким-либо образом передать ей хоть малую толику груза, и все носит в себе и мучается, плохо спит и запивает рваные сны корвалолом. И не ему с ней, а ей с ним приходится порой нелегко, когда он замирает в кресле и молчит, пережевывая одни и те же мысли, некий вопрос, давно мучающий его, снова пришедший в голову и неспособный к изречению. Уста запечатаны под предлогом ее беременности.
– Что-то не так? – тут же спросил он. Татьяна покачала головой.
– Все в порядке. Спасибо, Андрюш, я справлюсь. Сам меня учил, еще когда у нас банда завелась, – то был газовый пистолет, стрелявший мелкими свинцовыми шариками, который в итоге кто-то свистнул вместе с сумочкой пять лет назад. – Я ничего не забыла. Патронов у нас много?
– Да, коробок.
– Тогда точно справлюсь. Пойди поспи, я немножко подежурю. А когда рассветет, разбужу, – он хотел возражать, но Татьяна сослалась на то, что ей не спится. Такое было не впервой, он поверил и ушел к себе. Она разбудила его только в девять. И только потому, что мимо дома неспешно прошествовала троица мертвецов. Она действительно испугалась, увидев их рваную дерганую походку, все трое были восставшими, еще и потому, что давно не видела выбравшихся из могил, ее замутило, она резко поднялась, только тут поняв, что под утро и ее веки смежил беспокойный сон и подошла к мужу. Он буквально подскочил в кровати от ее прикосновения. Значит, так и не смог расслабиться, успокоиться во время сна. – Андрюш, я вот что подумала, – тихонько произнесла она, раздвигая шторы. – Надо позвонить доктору, спросить, как у него и что. А то ведь может на него тоже могли напасть. Ему бы лучше к нам переехать, чего одному мытариться.
– Ты права, – но только до Суровцева дозвониться он так и не смог. Телефон не брали. – Наверное, кто-то вызвал. Значит, не мы одни в поселке.
– Конечно, не одни. Я с самого начала тебе об этом говорила. Наверное, остались такие, как мы. Ведь войска-то должны придти.
Иволгин кивнул, и после завтрака пошел чинить покосившийся забор. Вытащил мертвецов подальше, на перекресток, облил бензином и поджег. Затем снова занялся забором, поправил его и в других местах, подпер бревнами. Она смотрела за его работой из окна, постепенно вид участка, прежде показавшегося ей концлагерем на четверых, перестал быть столь пугающим. Татьяна успокоилась и решила сама позвонить Суровцеву, предложить переехать к ним. Но телефон снова не отвечал. На сей раз абонент оказался недоступен.
Недоступен он был и вечером. И на следующее утро, ночь оказалась настолько тихой, что поневоле он провалился в глубокий сон без сновидений, и проспал до самого утра, о чем так и не признался проснувшейся в восемь и собравшейся его сменить Татьяне. Суровцев снова оказался вне зоны доступа, жена заволновалась.
– Может, случилось что. Ты бы сбегал, Андрюш. А я тут подежурю.
Иволгин посопротивлялся для вида, он и сам был обеспокоен столь долгим отсутствием доктора. Потому взяв ружье и накинув на плечи плащ, на улице моросил незаметный и какой-то необязательный дождик, он поспешил к доктору. Вернулся через полчаса. Татьяна увидела его, медленно бредущего к дому с ничего не выражающим лицом, с опустевшими глазами, увидела и вздрогнула. На мгновение ей почудилось самое страшное.