Страница 3 из 20
– И к чему пришло следствие?
– Да ни к чему.
– То есть?
– Ну… у нашего доблестного капитана весьма специфичный подход. Может, помнишь Рода Родригеса?
Гурни передернуло. Примерно за полгода до убийства, о котором рассказывал Хардвик, Гурни пригласили полуофициальным консультантом в отдел уголовного розыска, и там он встретился с Родригесом, который возглавлял отдел. Это был феерический напыщенный идиот.
– Он решил, что надо допросить каждого мексиканца в радиусе тридцати километров от места преступления и всем угрожать разнообразными карами, пока кто-нибудь не сдаст Флореса. А если никто не расколется, то расширить радиус еще на двадцать километров. Умник на полном серьезе собирался бросить на это все ресурсы.
– А ты, значит, был против.
– Я считал, что надо прорабатывать альтернативные версии. Может, Гектор не тот, за кого себя выдавал. Мне вообще с самого начала вся эта история показалась какой-то странной…
– Так что было дальше?
– Ну, я сказал Родригесу, что у него каловая масса вместо серого вещества.
– Серьезно? – Гурни впервые за весь разговор улыбнулся.
– Серьезно! Меня сняли с дела и передали его Блатту.
– Блатту?! – переспросил Гурни, скривившись так, словно откусил гнили. Детектив Арло Блатт был единственным человеком в уголовном розыске, который вызывал у него еще большую неприязнь, чем Родригес. Он воплощал подход, который любимый профессор Гурни в колледже сформулировал как «воинствующая дремучесть».
Хардвик продолжил:
– Короче, Блатт сделал все, как хотел Родригес, и это, естественно, ни к чему не привело. Прошло четыре месяца, и мы знаем еще меньше, чем в начале расследования. Но ты там, наверное, слушаешь и думаешь: а при чем тут, собственно, Дэйв Гурни?
– Не без этого.
– Мать покойной невесты очень недовольна и полагает, что делом заняты дилетанты. Родригесу она не доверяет, Блатта считает имбецилом. Зато тебя она считает гением.
– Откуда она меня знает?
– Да вот, пришла ко мне на той неделе. Как раз исполнилось ровно четыре месяца со дня смерти дочери. Спросила, не могу ли я неофициально возглавить еще одно следствие, а если нет, то, может, кого посоветую. Я объяснил ей, что сам помочь не смогу – на меня и без того косо смотрят в отделе. Но так уж вышло, что я на короткой ноге с легендарным детективом, затмевающим славу всей нью-йоркской полиции вместе взятой. Короче, я ей рассказал, что ты на пенсии, но в своем уме и будешь счастлив предложить ей альтернативу бездарному дуумвирату Родригеса-Блатта. У меня очень кстати оказался с собой номер «Нью-Йорк Мэгэзин» со статейкой, славословящей тебя после дела о Сатанинском Санте, где тебя прозвали Суперкопом. В общем, ее это воодушевило.
В голове Гурни роилось несколько взаимоисключающих ответов.
Хардвик воспринял его молчание как хороший знак.
– Она хочет с тобой встретиться. Кстати, забыл сказать: она красотка! Формально ей сорок с чем-то, но на вид – тридцать два максимум. И она подчеркнула, что деньги не проблема. Можешь назвать любую цену. Думаю, легко заплатит двести долларов в час, хотя тебя никогда не волновали такие банальности.
– А тебе в этом что за выгода?
Хардвик плохо изобразил оскорбленную невинность:
– Ну как! А правосудие?! Бедная женщина потеряла единственного ребенка, прошла все круги ада, разве это не повод ей помочь?
Гурни замер. Любое упоминание об утрате ребенка по-прежнему отдавалось в сердце. Их с Мадлен сын Дэнни погиб пятнадцать лет назад, выбежав на дорогу перед машиной, пока Гурни смотрел в другую сторону. Ему едва исполнилось четыре. За прошедшие годы Гурни понял, что нельзя однажды раз и навсегда избавиться от скорби, а также что выражение «жить дальше» – расхожая глупость. Просто бывают периоды онемения и забытья между волнами, с которыми скорбь неумолимо возвращается.
– Ты еще там?
Гурни хрипло вздохнул.
Хардвик продолжил:
– Короче, я хочу помочь семье покойной. А еще…
– А еще, – подхватил Гурни, стараясь не поддаться накатившему чувству, – если я на это подпишусь, чего я не собираюсь делать, Родригес слетит с катушек от ярости. А уж если я нарою что-нибудь значимое и выставлю их с Блаттом в невыгодном свете… ты же именно этого хочешь? А, Джек?
Хардвик опять зычно прочистил горло.
– Ты как-то все усложняешь. У нас на руках безутешная мать, которой не нравится, как идет расследование. Арло Блатт сотоварищи гоняются по округу за мексиканцами. У них гуакамоле скоро из ушей потечет, а дело не сдвинулось с мертвой точки. Женщина хочет нанять профессионала, и я принес эту золотую жилу тебе на блюдечке.
– Все это круто, Джек, но я не частный детектив.
– Дэйв, бога ради, тебе сложно с ней просто поговорить? Я же только об этом прошу. Поговорите – и все. Она одинокая, красивая, в печали и с баблом. Но помимо этого, старичок, в ней есть какой-то такой, знаешь, тайный жар. Я его чувствую. Увидишь – поймешь, о чем я!
– Джек, мне вообще-то дела нет до…
– Да я помню, помню, ты счастливо женат, я не возражаю. Вывести Родригеса на чистую воду тебе тоже не интересно. Но кстати – дело-то сложное, – последнее слово Хардвик многозначительно протянул. – Я бы даже сказал, многослойное. Как хренова луковица.
– И что?
– А ты прирожденный специалист по луковицам.
Глава 3
Разные орбиты
Гурни наконец заметил стоящую в дверях Мадлен. Он не знал, ни как давно она там стоит, ни как давно он сам глядит на луг и опушку, в которую тот переходит. Он мог спасти положение, заговорив об оттенках выгоревшей травы, золотарника и диких астр, но он ничего перед собой не видел, целиком погрузившись в размышления о разговоре с Хардвиком.
– Ну что? – произнесла Мадлен.
– Что?.. – отозвался он эхом, словно не понял вопроса.
Она нетерпеливо улыбнулась.
– Звонил Хардвик, – выдохнул Гурни и хотел уже было спросить, помнит ли Мадлен дело Меллери, но по ее взгляду было ясно, что она отлично поняла, о ком речь. Этот взгляд появлялся у нее всякий раз при упоминании тех жутких убийств. И сейчас она смотрела на него в упор, не моргая. – Просил совета.
Она выжидающе молчала.
– Хочет, чтобы я поговорил с матерью одной погибшей. Девушку убили на собственной свадьбе, – он собирался уточнить, каким именно способом, но вовремя спохватился.
Мадлен едва заметно кивнула и ничего не сказала.
– Чего ты? – насторожился Гурни.
– Да я все гадала, надолго ли тебя хватит.
– Ты о чем?..
– Долго ли ты продержишься, прежде чем ввязаться в еще какую-нибудь дикую историю.
– Я просто собираюсь с ней поговорить.
– О да, а по результатам разговора ты решишь, что в общем-то в убийстве в день свадьбы ничего интересного нет, зевнешь от души и пойдешь спать. Думаешь, так все и будет?
Он почувствовал, что начинает злиться.
– У меня слишком мало информации, чтобы прогнозировать, как все будет.
Мадлен наградила его фирменной скептичной улыбкой и произнесла:
– Ладно, мне пора, – и, заметив его вопросительный взгляд, добавила: – В клинику. Ты забыл, да? Увидимся вечером.
Когда она вышла, он какое-то время смотрел в опустевший дверной проем. Потом решил, что стоит ее догнать, и отправился следом, но, дойдя до кухни, понял, что не знает, что ей сказать. Поколебавшись, он все же вышел через боковую дверь в сад, но ее машина уже спешила вниз по дороге, пересекавшей низину. Он задумался, видит ли она его в зеркало заднего вида и, если да, придаст ли значение тому, что он все-таки пошел за ней. В последние месяцы ему казалось, что их с Мадлен отношения идут на поправку. Напряжение, возникшее после дела Меллери, улеглось, уступив место хрупкому, но все же спокойствию. Они плавно, почти незаметно для себя перешли в стадию если не теплоты, то терпимости, напоминавшую движение двух тел по непересекающимся орбитам. Он ездил читать лекции в полицейскую академию, она подрабатывала на полставки в психиатрической клинике, где регистрировала новых пациентов и вела больничные карты постоянных. Для Мадлен с ее образованием и опытом это была слишком простая работа, но она отвлекала их обоих от взаимных нереалистичных ожиданий и привносила подобие гармонии в семейную жизнь. Хотя порой Гурни казалось, что он принимает желаемое за действительное.