Зажмурься покрепче

– Ненавижу запах гнилых листьев. Воняет словно конь обгадился, – сказал он вместо приветствия.

– Меткое сравнение, Джек, – ответил Гурни, пожимая ему руку. – Умеешь подобрать слова.

Со стороны они выглядели как солонка и перечница из разных наборов. У Хардвика на голове топорщился неопрятный «ежик», лицо было мясистым и красным, с паутинкой сосудов на носу. Водянисто-голубые, как у маламута, глаза придавали ему вид человека неопределенного старческого возраста с вековым похмельем. Темные волосы Гурни, напротив, были аккуратно причесаны – Мадлен иногда отмечала, что даже слишком аккуратно. В свои сорок восемь он был все еще подтянут и поддерживал пресс в тонусе ежедневными приседаниями перед утренним душем. На вид ему было не больше сорока.

Пока Гурни провожал Хардвика в дом, тот толкнул его в бок:

– Чего, зацепила, да?

– Ты о чем?

– Да ладно, колись, на что запал? На страсть к торжеству справедливости? Или на возможность вывихнуть Родригесу яйца? А может, ее роскошная задница?..

– Так сразу и не скажешь, Джек, – произнес Гурни, обнаружив, что приноровился произносить его имя с особым саркастическим нажимом, словно это не обращение, а мимолетный удар поддых. – Меня больше заинтересовало видео.

– Да ты чего? А я думал, ты на своей пенсии тут со скуки подыхаешь. Что, правда совсем не тянет вернуться, так сказать, в мир живых?

– Тянет посмотреть запись. Ты же принес диск?

– Да ты в жизни не видел такой киношки про убийство, старичок! Мокруха в высоком разрешении! Съемка с места действия!

Хардвик стоял посреди большой комнаты, служившей кухней, столовой и гостиной. С одной стороны была старомодная плита, а с другой, в десяти с лишним метрах, – камин с изящной кладкой. Хардвик окинул все это быстрым внимательным взором и произнес:

– Да у вас тут норка с разворота журнала про жилища долбанутых экофанатов!

– Проигрыватель в кабинете, – сказал Гурни, показывая дорогу.

Запись начиналась с захватывающей аэросъемки: камера плавно скользила над яркой весенней зеленью, двигаясь вдоль дороги и ручья, тянувшихся серебристой и графитовой лентами вдоль особняков с ухоженными газонами и живописными пристройками.

Камера замедлилась над самым крупным и красивым из особняков. Когда в кадре появился просторный изумрудный газон, окаймленный нарциссами, камера застыла и начала плавное движение вниз.

– Ничего себе, – удивился Гурни. – Они наняли вертолет?

– А чего, теперь все так делают, – ответил Хардвик. – Но это только начало. Дальше съемка пойдет с четырех статичных камер, расставленных так, что их обзор покрывает все владение целиком. Так что здесь полная хронология всего, что происходило снаружи – и картинка, и звук.

Каменный дом цвета слоновой кости был окружен каменными же террасами, нисходящими к нарочито небрежно оформленным идиллическим зарослям цветов, которые словно целиком привезли из Англии.

– Это вообще где? – спросил Гурни, усевшись на диван рядом с Хардвиком.

Хардвик посмотрел на него в притворном ужасе.

– Ты что, не узнаешь элитный поселок Тэмбери?

– А что, должен?

– Это же улей самых важных пчел! Ты как важный шмель должен это знать. Если ты хоть как-то котируешься в обществе, у тебя обязательно найдутся знакомые с домиком в Тэмбери.

– Видимо, я рылом не вышел. Так где это?

– Всего в часе езды отсюда, на полпути к Олбани. Я покажу на карте.

– Да зачем… – начал было Гурни и вдруг удивленно осекся: – Подожди. Это, выходит, в округе…

– Шеридана Клайна! – подхватил Хардвик. – Ну естественно. Шанс поработать со старыми друзьями и все такое. Окружной прокурор, как ты помнишь, очень нежно к тебе относится.

– Неожиданно, – пробормотал Гурни.

– Серьезно, он считает, что ты гений! Он, конечно, грязный политикан и присвоил твои лавры за дело Меллери, но в глубине души он понимает, что обязан тебе.

Гурни покачал головой:

– В глубине души у Клайна нет ничего, кроме черной дыры.

– Дэйв, старичок, ну что ж ты так, совсем в людей не веришь, – рассмеялся Хардвик и, не дожидаясь ответа, принялся комментировать видеоряд на экране. – Это снуют официанты, – сказал он, когда в кадре стали мелькать безупречно причесанные юноши и девушки в черных брюках и накрахмаленных белых туниках. Они накрывали фуршетный стол с напитками и полдюжины стоек с горячим. – А вон хозяин, – продолжил Хардвик, указывая на мужчину в костюме цвета индиго с ярко-красным цветком на лацкане. Он сперва кому-то улыбался, стоя в арке входной двери, а затем направился в сторону газона. – И суженый, и ряженый, и жених, и муж, и вдовец. Все в одном флаконе, так что даже не знаю, как его лучше называть.

– Скотт Эштон?

– Собственной персоной.

Эштон прошел в кадре, но когда он должен был исчезнуть из виду, включилась другая камера. Стало видно, как он торопливо идет к небольшой постройке, напоминающей гостевой домик, на границе газона и небольшой рощицы – метрах в тридцати от главного особняка.

– Сколько там, говоришь, было камер?

– Четыре статичные и одна на вертолете.

– А кто делал монтаж?

– Наши ребята из отдела.

Гурни смотрел, как Эштон стучится в домик. Все было слышно, хотя звук был не таким четким, как видео. Дверь домика и, соответственно, спина Эштона были сняты примерно под углом в сорок пять градусов. Эштон продолжал стучать и звал:

– Гектор!

Потом раздался голос, в котором Гурни уловил испанский акцент, но слова были неразличимы. Он вопросительно взглянул на Хардвика.

– Мы пробовали усилить звук в лаборатории. Он говорит: Está abierta. Открыто, мол. Совпадает с рассказом Эштона о том, как все было.

На экране Эштон открыл дверь и, зайдя внутрь, закрыл ее за собой. Хардвик взял пульт и включил режим перемотки:

– Он там проторчит пять или шесть минут. А потом откроет дверь, скажет: «Ну ладно, если передумаешь…» – и выйдет. Закроет дверь и уйдет.

Когда Хардвик отпустил кнопку, Эштон действительно вышел из домика, и лицо его показалось Гурни более хмурым, чем когда он заходил внутрь.

– Они всегда так разговаривали? – спросил Гурни. – Эштон с ним по-английски, а Флорес в ответ – по-испански?

– Да я сам удивился. Эштон говорит, что это была какая-то новая причуда, которая длилась к этому моменту месяц или два. До этого они всегда говорили по-английски. Он сам считает, что это пассивно-агрессивный бунт против языка, которому Эштон его учил, то есть опосредованно – против самого Эштона. В общем, он задвинул на этот счет какую-то психологическую телегу.

Эштон снова вышел из кадра, и запись продолжилась с другой камеры. Он направился к небольшому павильону с колоннами в греческом стиле – из тех конструкций, что ввели в моду викторианские ландшафтные архитекторы. Там четверо мужчин в костюмах листали на подставках ноты и двигали раскладные стулья. Эштон о чем-то с ними заговорил, но ничего расслышать было нельзя.

– Струнный квартет вместо традиционного диджея? – удивился Гурни.

– В Тэмбери свои традиции, – ответил Хардвик и принялся перематывать разговор Эштона с музыкантами, а затем живописные панорамы и суету официантов, которые раскладывали на скатертях тарелки и столовые приборы. Дальше мелькнули две стройные официантки, расставляющие бутылки и бокалы, потом крупные планы красных и белых петуний, свисающих из каменных ваз.

– Это ровно четыре месяца назад? – спросил Гурни.

Хардвик кивнул.

– Второе воскресенье мая. Идеальный денек для свадьбы. Весна цветет и пахнет, легкий ветерок, птички вьют гнездышки, голуби воркуют, мурмурмур…

Гурни почувствовал, как от этого безжалостного сарказма у него оголяются нервы.

Когда Хардвик наконец закончил перематывать пленку и запись пошла с обычной скоростью, в кадре оказался увитый плющом навес, служивший входом на газон. По траве прогуливалось несколько гостей, а фоном звучало жизнерадостное барокко.