Страница 6 из 9
Но мы жалеем и девушек, и ужей. Мы отпускаем ужиков в воду. Они уплывают, но недалеко. Всюду торчат их черные с двумя белыми пятнышками головы. Девушки успокаиваются. Откуда-то издалека слышится музыка. На юных лицах наших подружек появляется мечтательное выражение.
Оказывается, наши дамы желают петь.
У Тони приятный низкий голос. А Наташа, пожалуй, фальшивит. Но не скажешь же ей: «Помолчи-ка». Пусть тоже поет, раз хочется. Я хотел было поддержать девушек, знаю, что пою сносно, но, увы, почему-то стесняюсь. В итоге мы с Сашкой молчим, а девушки поют.
Стоит березка на опушке, Грустит она на склоне дня, Я расскажу березе, как подружке, Что нет любви хорошей у меня.
Хорошо-то как!
Только почему нет хорошей любви?
И зачем жаловаться об этом березе?
Мы можем помочь. От всей души.
Девушки смеются. Хорошо-то как!
Я навсегда полюбил эту песню.
Ежи. Их тоже много. Вероятно, они едят ужей. Продолжение цепочки. Вечером, идя со второй смены, я слышу шорох в траве и, нагнувшись, вижу небольшого ежика. Снимаю рубашку, закатываю на нее ежа и несу к себе в общагу. Я еще не знаю, зачем я его тащу. Народ развеселился, увидев, кого я принес в рубашке. Но ежик не хочет нас знать и так и лежит, свернувшись в шар. Рядом со мной кровать Коваленка. Сегодня он, в очередной раз сильно укушавшись, спит без задних ног. Мы приподнимаем его одеяло и кладем на матрац ежа. Из-за неровности, образованной телом Коваленка, ежик скатывается к его спине.
Мы внимательно наблюдаем.
Коваленок ощутил дискомфорт от коснувшихся его спины иголок. Рукой он пытается устранить неприятность, он трогает ежа и отдергивает руку. Но в спину-то все равно колет. Коваленок снова двигает рукой, все это он делает, так и не просыпаясь. Но проблема только усугубляется. Наконец Коваленок продирает глаза, поворачивается и с ужасом смотрит на ежа. Похоже, он не может врубиться, где он и что с ним.
И почему это — такое колючее.
Мы ржем, как жеребцы. Громко и от души.
Я забираю ежа. Насекомоядное ни при чем. Вернем его в природу.
Я уношу ежика назад, к тому месту, где я его нашел.
Пока иду, думаю о Коваленке.
Он хороший парень. Среди всей нашей группы он, пожалуй, самый везучий по амурной части. Это притом, что он моложе нас почти на год — пошел в школу с шести лет. У него темные и какие-то влажные глаза. Он почти никогда не бывает серьезным, легкая улыбка словно навсегда прописалась на его красивом лице. Коваленок любит излить душу, причем в качестве объекта для плаканья в жилетку он почему-то выбрал меня. Может потому, что я терпеливо слушаю его. Еще в прошлом году, осенью, он рассказал мне про свое первое настоящее любовное приключение. Во всех деталях. Со своей одноклассницей. Причем в таких деталях, что у меня нет никаких сомнений — он говорил правду.
Коваленок приходит ко мне и когда бывает трезв, и когда пьян. К сожалению, пьян он бывает все чаще и чаще. Причем заводится от одного стакана. Опьянев, он становится печальным и жалуется, что «зизнь — челтовски слозная стука». Когда Коваленок трезв, то слова «жизнь» и «штука» произносит нормально. Странно даже.
Кладу ежика в траву. Живи, колючее создание!
Прости, что потревожил. Хотелось развлечься.
Когда нет яблок, линия останавливается. В этом случае с работы можно и нужно драпануть. Мастерица сама нам это посоветовала. Спасибо ей. Иначе начальница цеха придумает другую работу. Например, таскать свиные туши в холодильнике. Бр-р! Это пусть делают Коваленок с Жекой, у них в организме постоянно есть спирт, и поэтому мы уверены — они ни за что не замерзнут.
Чтоб драпануть, нужно спуститься к Дону, пройти по берегу и там, вдали, ухватившись за нависающий над самой водой край качающегося забора, выскользнуть на свободу. Отлично!
Ощущение, словно сбежал из тюрьмы. Но это преувеличение.
Нам нравится работать на комбинате. Но мы не прочь и удрать.
Сегодня ночная смена срывается. Пресс стоит. Нет яблок. Мы свободны. Колян и Сашка уже смылись. Я иду следом за ними. Куда они делись? Я спускаюсь к реке. Собственно, сам Дон дальше, а здесь у комбината протекает протока. Я иду вдоль берега. Темень, но я хорошо знаю дорогу.
Я уже почти у забора. Тропка здесь совсем узенькая.
Слева и справа камыши.
И вдруг…
Я едва не наступил на них.
Сначала я не понял, что это за куча лежит передо мной.
Прямо поперек тропинки.
Смятение мое длилось секунду, не более. До меня дошло, что это такое.
Буквально в полуметре от меня лежали он и она. Они занимались любовью. Никакие другие гипотезы не могли объяснить происходящее. Жаркое, шумное дыхание, голые, широко раскинутые женские ноги. Они были немного согнуты в коленях, но главное было в другом — парень двигался и движение это было таким завораживающим, таким бесстыдным и таким прекрасным. Они делали это.
Мне показалось, что я покраснел так, что должен был вспыхнуть ярче, чем сияли бакены, которыми был отмечен донской фарватер.
Неожиданно парочка замерла. Парень повернул голову и посмотрел на меня. Нет, я не знал его. Но я едва не рассмеялся, так насмешила меня девичья мордочка, высунувшаяся из-за мужского плеча. Секунду они смотрели на меня.
С удивлением и интересом.
А я на них.
— Извините, — прошептал я и, переступив через их ноги, пошел по тропинке.
Мне хотелось повернуться, сказать еще что-нибудь оправдательное, объяснить им, что я, мол, просто иду в общагу, но я сдержался.
А вот и забор. Словно ничего и не было.
Может, действительно, мне это показалось?
Я долго не мог уснуть.
Мне мучительно хотелось любви.
Местный дурачок. Небольшой, крепенький, толстозадый.
Лет шестнадцать, не больше. Откуда он здесь? Странно.
Он бродит из цеха в цех, балагурит с девушками.
Его шутки грубы и непристойны. Но некоторые девушки реагируют на них, чем немало удивляют нас.
— Поедем с тобой на остров, — кричит он одной из воронежских.
— Зачем? — игриво спрашивает она.
— У меня есть «Ява», — громко смеется он.
— Ну и что?
— Мы поставим мою «Яву» в твой гараж, — ржет он и хлопает девушку по заду.
Лицо ее вспыхивает, она смотрит на нас, потом резко отворачивается.
— А вы что? Умники-разумники! — он подбегает к нам.
Мы молча, угрюмо смотрим на его лицо. Очевидно, что он нездоров на голову. По его физиономии то и дело пробегает гримаса, взгляд какой-то лихорадочный.
— Задать вам вопросы на всю жизнь? — продолжает он.
И, не дожидаясь нашего ответа, скороговоркой выкрикивает:
— Что такое коммунизм, что такое мужчина, что такое женщина?
Вас трое, вот вам три вопроса на всю жизнь. Умники-разумники.
Мы молчим. Он теряет к нам интерес и, увидев проходящую мимо девчонку, подбегает к ней и, схватив за руку, радостно и весело требует:
— Стань, как полы моют!
— Пусти, дурной! — возражает девчонка.
— Вчера было можно, а почему сегодня нельзя? — громко спрашивает он.
И потому, как девчонка краснеет, как испуганно смотрит на нас, мы вдруг понимаем, что он говорит страшную правду, что между нею и ним что-то было. Как так, ведь она нормальная, что она в нем нашла? Нет, такое, наверное, постичь невозможно.
— Дать по ушам? — тихо, не поворачивая головы, спрашивает Колян.
— Не тронь, разве не видишь, он не в себе, — также тихо отвечаю я.
И опять ночь. Сегодня мы одни под своим стогом. Совсем одни.
Таня с Коляном не контачат, а Сашка с Наташей ушли на берег Дона.
— Тоня, Тонечка, — горячечно шепчу я, лаская ее бедра под юбкой.
— Не надо, не надо, — тихо лепечет она, но не отталкивает меня.
Почти не отталкивает.
— Тоня, Тоня, — я словно и не знаю других слов.
Мои разгоряченные пальцы ложатся на бугорок ее лона, сквозь тонкую ткань трусиков я чувствую ее нежный холмик, восхитительную расщелинку.
Мне кажется я сейчас лопну. От страсти.