Страница 51 из 55
Как таковая.
— Танечка, можно я кончу в тебя? — раздался хриплый от страсти мужской шепот.
«Кончай, чего уж там», — подумал я и едва не сказал это вслух.
Я осторожно отошел в сторону.
Я не услышал, что ответила Танечка.
Наверное, разрешила. Святое дело.
Я прошел к четвертому домику. Я сразу понял, что тут и правда никого нет.
Оставалось всего три беседки, и спешить было некуда. Сегодня я и так в режиме спринтера. Через минуту я услышал шаги. К домику шли. Я замер. Они вошли внутрь. Парень усадил девушку на столик. Они стали целоваться. Я посмотрел в щелочку. Бог мой, да это были Димка со Светкой! Из моего класса. Однако! Все, сейчас ухожу. Прощайте все. Я к вам больше не приду. Послушаю, чем живет наша детвора и — чао, чао!
Я весь превратился в слух.
— Что-то случилось? — спросил Димка.
— Я беременна, — сказала Света. — Я беременна.
Теперь я понимаю, почему люди иногда прикрывают рукой рот от изумления.
Чтоб не отвалилась челюсть.
Ни хрена себе!
— Мы были у врача, я беременна, — шептала она.
— Не может быть, — хрипло произнес он.
— Мы были у врача.
— Кто это «мы»?
— Мы с мамой.
— Что сказал врач?
— Он сказал: «девочка беременна, но она девственница».
— Врач был мужчина?
— Да. Еще он добавил, что это «синдром Девы Марии».
— Синдром чего?
— Девы Марии.
— Что это означает?
— Не знаю, — она, кажется, плакала.
— Надо узнать, что это за синдром. Может это и не беременность.
Я отошел на два шага. Такой новости я никак не ожидал. Доигрались детки с последней парты! Как же это у них получилось? Я усмехнулся, я представил, что было бы, если бы я сейчас вошел в домик и кратко объяснил им, что значит «синдром Девы Марии». Вот была бы хохма! Но ведь им не до шуток. Особенно ей.
Да и он, наш новоиспеченный Иосиф, наверное, уже наложил в штаны от страха. Я пошел по главной тропинке садика, я шел к выходу. Меня больше ничего не интересовало. Прощай, моя постыдная страсть, прощай, я к тебе не вернусь.
Во время каникул почти каждый вечер мы с Наташей проводили вместе. Мы ходили в кино, даже на бегали на танцы, в музей, на выставку. Я равнодушен к этому делу, но ей захотелось, и мы пошли. Днем мы, увязая ногами в песке, гуляли по берегу моря, бросали хлеб горластым, нахальным чайкам, отбегали от накатывающихся на нас волн и были очень счастливы. Оказывается, для этого нужно совсем немного.
Быть влюбленным и быть с влюбленной.
К сожалению, десятого ноября каникулы закончились, и снова началась школа. Я ревновал Наташу к Мишке, меня раздражало, что он сидит прямо позади нее.
— У меня с ним ничего больше нет, — сказала она, когда я явно проявил признаки ревности.
— А было? — спросил я.
— Что было, то сплыло, — ответила она, — не ревнуй, у меня есть только ты.
Зима пришла незаметно. То, что я описал в самом начале насчет садика и Димки со Светкой, произошло в самый первый день зимы. А пятого декабря… Пятого мы сачковали, как же, выходной, День Конституции. Хороший день.
В этот исторический день мы мельком виделись днем.
— Приходи к нам сегодня вечером, — сказала Наташа.
— К вам? Домой? Во сколько?
— К шести.
— А почему у тебя такой загадочный вид?
— Ничего не загадочный. Потом узнаешь.
— Ну, хорошо, к шести так к шести.
Честно сказать — волновался. Мы все еще с детства побаивались ее отца. Его милицейская фуражка приводила пацанву в легкий трепет. Еще ничего не нашкодив, мы уже боялись его. И вот мне предстояла встреча с ним. Особо дрейфить вроде было нечего, но я волновался. А ее мама? Как она воспримет меня? Они народ состоятельный, а мы? Несмотря на все разглагольствования об «отсутствии почвы для социального неравенства», мы все же чувствовали, что Наташа птичка иного полета.
Все оказалось проще. Я нажал кнопку звонка, дверь открыла Наташа, и я вошел.
На ней был длинный, ниже колен, оранжевый халатик, в таком одеянии я никогда не видел ее прежде. Теперь она казалась какой-то совсем домашней. Ее русая коса была переброшена вперед, на грудь.
— Добрый вечер, — сказал я, украдкой заглядывая вглубь квартиры.
— Привет, — ответила она. — Заходи.
Я прошел в просторную прихожую и первым предметом, в который уперся мой взгляд, была форменная фуражка ее отца. Она лежала на специальной полочке, над всей остальной верхней одеждой. Как семейная реликвия.
— Раздевайся, разувайся, вот тапочки, проходи, — она говорила очень тихо.
— Кто-то спит? — спросил я, погружая ноги в мягкие просторные чуни.
— Никто не спит, просто я одна дома, — ответила она.
Видимо, любой батон выглядел бы в эту минуту интеллектуальнее, чем я.
— Они на концерте в честь Дня Конституции, — улыбнулась Наташа.
Какой я пень! Ведь сегодня праздник. В доме культуры концерт. Это бывает каждый год. Чтобы не отставать от Москвы. И что теперь? Мы одни? Получается, она специально позвала меня, зная, что весь вечер мы будем вдвоем? Вроде так.
Мурашки забегали по моей спине.
— Тут у нас кухня, тут зал, там спальня родителей, — я шел за ней, как на экскурсии.
— Сколько же у вас комнат? — спросил я, только чтобы не молчать, как дундук.
— Четыре.
— Ничего себе. Да вы буржуи, — я потихоньку выходил из коллапса.
— До буржуев нам далеко.
— И сколько у вас метров?
— Ей-богу, не ведаю, — ответила она смущенно.
— Когда много, можно и не ведать, — хмыкнул я.
— Пойдем, глянешь на мою келью, — сказала Наташа.
— Вот, тут я пребываю, — Наташа развела руками. — Смотри.
Я остановился, как вкопанный. На полу лежала огромная медвежья шкура.
— Папа из Сибири привез в позапрошлом году.
— Жалко зверюгу.
— Мне тоже поначалу было жаль его, но я к нему привыкла, сидеть так классно.
— Наступать-то на него хоть можно или вокруг обходить?
— Не бойся, он не кусается.
— Нет, я все-таки сниму тапки, — сказал я и, оставшись в носках, ступил на жесткую шерсть.
— Я тоже люблю топать по нему босиком.
На столике стоял стереомагнитофон, ни у кого из нас таких не было. Мелькнула мысль, что знаю Наташу с первого класса, но еще ни разу не был у нее в гостях.
Как и она у меня.
— Слушай, а к тебе кто-то ходит из наших?
— Почти никто. Мы живем как-то обособленно. Даже не знаю, чем обьяснить.
— Должностью твоего отца.
— Я не думаю, что это главное, — она вздохнула.
— И какие записи у тебя есть?
— Адамо сеть, битлы, роллинги, что поставить?
— Поставь Адамо.
Она стала ставить катушку, а я подошел к книжной полке.
— И где же Мандельштам?
— Он спрятан, сейчас покажу.
— Сколько журналов у тебя.
— Все отец приносит.
— И это все конфискат?
— Нет, что ты, это ему знакомые несут. Садись вот сюда, в ногах правды нет.
— Уютно у тебя, — я плюхнулся в кресло.
— Вот Мандельштам, взгляни, — она стояла совсем рядом со мной.
— Такой тоненький и столько шуму?
— Он ведь мало написал.
— Дашь почитать?
— Нет, отец выносить не разрешает. Только здесь. Хочешь, посмотрим журналы.
В магнитофоне наконец кончился пустой кусок ленты и раздался слегка хриплый голос Адамо. Атмосфера в комнате стала совсем другой. Я сидел в кресле, на коленях у меня лежала стопка зарубежных журналов, а рядом со мной стояла моя любимая девушка. Я все еще чувствовал себя неуверенно, какой-то трудно объяснимый страх когтистой лапкой сжимал мое сердце. Почему-то вспомнилась книжка про кошек, где говорилось, что для вязки (экое слово-то!), так вот, для вязки нужно нести кошку к коту, а никак не наоборот. Если принести кота к кошке, то у него ничего не выйдет. Я вдруг почувствовал себя тем самым котом, которого принесли к кошке, и у которого, конечно же, ничего не выйдет.
— Я сижу, а ты стоишь? Давай наоборот, — сказал я.
— Нет, ты сиди, а я сяду на подлокотник, — она стала моститься.