Страница 27 из 55
— Ты чокнулся что ли? Пошли, — звал меня Сергей.
— Нет, не сегодня, — отвечал я.
Снова, как вчера, пацаны веселой гурьбой вернулись из красного уголка.
И снова Сергея не было. Теперь я уже не спрашивал Славика ни о чем.
Медсестра сыграла отбой, выключили свет, но мне не спалось.
Мне трудно дать отчет в своих дальнейших действиях. Я встал и вышел в коридор.
Осторожно, стараясь не топать, я пошел в сторону чуланчика. Тихо, как кошка, я вошел в тамбур чуланчика. Внутренняя дверь была закрыта. Естественно.
Я прислушался. Кто-то возился в чуланчике. И вдруг я ясно и отчетливо услышал фразу, которую никогда не забуду. Чтоб воспроизвести ее необходима небольшая преамбула.
Есть девушки, у которых рот бантиком. Их совсем мало. Еще меньше девушек, у которых ротик остается бантиком, даже тогда, когда они разговаривают.
Речь их при этом — голос, тембр, дикция становятся неподражаемо уникальными.
Это легко воспроизвести. Попробуйте, сложите рот бантиком и скажите фразу.
Главное, в продолжении всей фразы рот должен оставаться бантиком. Итак, например, фраза «Марья Ивановна, а Вовка списывает». Говорим. Рот бантиком.
Еще разок.
Получилось? Ну, а теперь то, что я услышал. Главное, ротик бантиком.
— Марья Ивановна… Тьфу, черт, далась мне эта Марья Ивановна.
Итак, то, что я услышал — еще разок, рот бантиком. На счет «три-четыре».
— Ты что, уже кончил, что ли?
Рот бантиком, ангельский голосок. Словно из недавнего детства.
Только слова такие взрослые.
Я вышел из тамбура и быстро пошел по коридору с сторону своей палаты.
Сергей подвалил минут через десять. Он уселся на кровать и стал лениво раздеваться.
— Ты — как кот после блядок, — тихо сказал я.
— Не спишь, что ли? — спросил он радостно.
— Нет. Ну, как у тебя дела?
— Класс.
— Что? Не томи душу.
— Ты только никому, — он опасливо оглянулся.
— Не боись. Могила.
— Кинул палочку.
— Да ну?
— Да. И вчера, и сегодня.
— Она была целкой?
— Да нет, вроде бы.
— Ты что, не понял?
— Понимаешь, место такое, что приходится все делать молчком, она вроде бы и пискнула в первый раз, но так, неявно.
— Здрасте, разве это определяется по писку?
— Нет, конечно. Ну, то, что ты имеешь в виду, я не почувствовал. Толкнул — и уже в ней. Но разве это главное?
— Ей понравилось?
— Да, особенно вчера, в первый раз. Сегодня я что-то поторопился.
— В смысле?
— Ну, похоже, она не кончила.
— Так пойди, заверши начатое.
— Ну, ты весельчак. Сам бы попробовал в таких антисанитарных условиях. Я накачиваю ее, а сам только и думаю, хоть бы не застукали, хоть бы не застукали. А она, наверное, и подавно не может расслабиться.
— Тяжело тебе.
— Кончай подкалывать. Сам-то что, так и будешь жить воспоминаниями?
— Не знаю.
— «Не знаю», «не знаю». Столько девок, а ты распустил нюни по Мариночке.
— Слушай, а Ольга не боится залететь?
— Не-а. Она говорит, сейчас неделя такая — можно по полной программе.
— Ей когда выписываться?
— На той неделе.
— А тебе?
— И мне.
Он укрылся простыней и сладко зевнул.
— Ну, все. Спать хочется нестерпно. Бай-бай, — он зевнул еще раз.
— Пока. Счастливчик.
— Угу. Ты давай, не теряйся. А то не будешь знать, как с невестой обращаться.
Заснул он мгновенно. Впервые в моей жизни встретился человек, который так искренне рассказывал о своих любовных похождениях. Я был ему благодарен. Я, как губка, впитывал его рассказы, я наполнялся ими. Большой и сильный, он был еще и на редкость добродушен. Его любили все — и пацаны, и врачи, и медсестры, и девочки.
На его откровенность я ответил своей откровенностью. Я рассказал ему про Ирку, про Вовку, про кино. Нашел, чего переживать, расхохотался он. Я тоже невольно поддался его настроению и рассмеялся.
Когда он выписывался и, обходя палату, жал каждому из нас лапу, я чуть не расплакался.
Наверное, я сентиментален.
Тетрадь Наташи
Вот и кончилось лето. Приподнятое настроение первого учебного дня оказалось испорчено — нам дали нового физика. Какой он, новый, никто не знает, но вот прежнего мы все очень любили. Кроме физика, у нас новая немка. Тут нам не везет вообще хронически: за пять лет изучения — пять разных учителей. В том году была такая карикатура, что не описать словами, наша немка была картавая, мы и по-русски ее плохо понимали, что уж говорить о немецком.
Новый физик — серость, это стало ясно с первого дня. Он не нашел ничего лучше как читать вслух учебник. С задних рядов стали подхихикивать. Игорь, язва, стал тоже читать учебник вслух, вторя физику, те же строки, только совсем тихо, получился смешной бубнеж, теперь рассмеялись почти все.
В результате физик разозлился и выгнал Игоря с урока.
Зато немка у нас — всем на загляденье. Совсем молоденькая, она только в прошлом году закончила школу (не нашу, правда), не прошла по конкурсу на иняз, и ее определили к нам в учителя. Она очень старается, но есть проблема, пацаны так жадно ее рассматривают, что она, в итоге, смущается, а они еще больше наглеют. Она, конечно, очень красивая, но, помимо этого, она еще и классно одевается. Все так продумано, так модно, но ее короткие юбки сильно смущают наших мальчиков.
Они, наши мальчики, за лето так выросли, особенно Игорь, Мишка, Лешка.
Даже Димочка подрос, но в строю на физкультуре он все равно последний. К нам пришла новенькая, и Мымра посадила ее с Димкой. Он доволен, как слон.
Девочки тоже сильно изменились. Ленка стала вообще как взрослая.
Лидка со мной не разговаривает. Ну и пусть. Я ничего ей не должна.
После того злополучного свидания, когда какой-то тип нас напугал, мы с Мишкой больше не встречались. Он уезжал к тетке и вернулся, едва не опоздав к первому сентября.
Первый учебный день очень важен. Определяется, кто с кем будет сидеть.
Классуха пытается влиять на этот процесс, но это получается у нее жидковато.
Димочку и новенькую она одолела. Остальные сели — кто как хотел. Мишка сел позади меня. Я села с Тоней. Димка с новенькой на последней парте. Игорь с Вовкой напротив меня, в другом ряду.
— Завтра нужно три человека в библиотеку для систематизации книг. Шишкина, Осипов, кто у нас еще красиво пишет, давай ты, Степко, пойдете туда после второго урока. Осипов, ты за старшего, вот тебе ключ.
Классуха любит командовать. Она никогда не спросит, а хочет ли Шишкина перебирать книги, хочет ли она это делать вместе с Осиповым. Чапай в юбке. Она не дает нам покоя со школьной формой. В других классах попроще. Мы же ходим в форменных платьях и фартуках, как дореволюционные гимназистки. Вот только с длиной юбок ей совладать не удается. Такие купили, отвечаем мы в ответ на все ее требования удлинить и расширить. Нечего удлинять, вот, смотрите, остался всего сантиметр, только на кромку и хватает.
Такой вот маразм. И он крепчает.
Хорошо хоть не проверяет, какого цвета у нас трусики.
— Ну что, пойдем? — спросил Мишка.
— А куда деваться?
— Как ты живешь? — спросил он заботливо.
— Тихо и незаметно.
Он рассмеялся и отошел в сторону. Я почувствовала на себе чей-то взгляд, подняла голову — с другого конца класса на меня внимательно смотрела Лидка.
Наши взгляды встретились. Секунду-другую в воздухе мелькало электричество ревности, потом мы почти одновременно отвели глаза в сторону.
— Оденься потеплее, ночью шел дождь, — сказала мама утром.
— Так тепло же еще.
— Нет, после дождя прохладно, надень чулки. Отцу скажу.
— Мамочка, не используй папочку в качестве пугала. Это нечестно.
— Не умничай. Надень хотя бы тонкие.
— Мамуля, сжалься, на дворе пятое сентября, какие могут быть чулки.
— Заболеешь, будешь знать, — неохотно отступила мама.
— Буду знать, буду знать, — обрадовалась я.