Страница 14 из 55
— Уважаю.
— Тогда почему?
— Ну, не кусай мне губы.
— А тут можно?
— Ой, мне щекотно.
— Значит, нравится, что молчишь?
— Ты с Лидкой тоже так?
— Далась тебе эта Лида, ты что, ревнуешь?
— Нет, просто хочу знать, что у вас было.
— Ничего, целовались и все.
— Врешь, было.
— Ну, немного было, что с того. Теперь все в прошлом.
— Немного — это как?
— Так.
— И все?
— И все. Наташа, давай ты станешь моей девушкой.
— Это как?
— Ну, придешь ко мне.
— Куда «придешь»?
— Домой.
— К тебе?
— Ко мне.
— Зачем?
— Ну, побудем вместе, послушаем музыку.
— И все?
— Нет, не все.
— А что еще?
— Ну, поласкаемся. Не бойся. Я буду делать только то, что ты захочешь.
— Как сегодня?
— А что «сегодня»?
— Я просила тебя не расстегивать, а ты?
— Ну и что? Ты же не замерзла.
— Причем здесь замерзла? Верни изделие.
— Какое?
— Что, у тебя в кармане.
— Только в обмен на другое.
— Какое «другое»?
— Вот это.
— Ты чокнулся, что ли? Убери руку.
— Ну, раздвинь ноги, что ты их так сжимаешь.
— Миш, ну, не надо, ну, отпусти.
— Ну тебе ведь самой нравится, ну, не сжимай мою ладонь.
— Не дави так коленом, больно.
— Ну, пожалуйста.
— Ты с ума сошел, мамочка, что ты делаешь.
— Я только поглажу тебя.
— Мишка…
— Все, все, клянусь, больше пальцем не шевельну.
— Ты бессовестный, сейчас же убери оттуда руку.
— Ни за что.
— Больше не пойду с тобой?
— Пойдешь.
— Мишка, ты с ума сошел, вдруг кто-нибудь подойдет к беседке.
— Никто не подойдет.
— Миш не надо, пожалуйста.
— Наташенька, ну я чуть-чуть, ну можно?
— Мне щекотно.
— Теперь потрогай ты меня.
— Где?
— Вот здесь.
— Ты нахал.
— Ну, слегка, ну, пожалуйста.
— Ну, потрогала.
— Не так.
— А как?
— Всей ладонью. Сильнее. Тебе нравится?
— Кошмар.
— Что — «кошмар»?
— Какой он.
— Какой?
— Твердый.
— А знаешь, почему?
— Не знаю.
— Потому что я люблю тебя.
— У меня спина затекла так лежать, стол твердый.
— Давай, я лягу, а ты на меня.
— Давай.
— Садись верхом.
— Еще чего захотел. Слушай, а который час?
— Полдвенадцатого.
— Да меня убьют дома! Я в десять обещала вернуться.
— Ну, побудем еще.
— Да ты что, совсем, что ли?
— Ну, побудем.
— Нужно бегом домой. Давай сюда, быстро.
— Что давать?
— Кончай придуриваться. Лифчик давай сюда.
— Ну на, ты прямо, как пожарник.
— Застегни.
— Повернись, а сама ты как застегиваешь?
— Не язви. Побежали, побежали.
— Ну подожди, дай хоть ширинку застегнуть.
— Ой, ужас, юбку помял, волосы растрепал.
— Давай поцелуемся.
— Ну, только разочек.
— Когда мы увидимся?
— А когда хочешь. Пошли. Пошли.
Тетрадь Игоря
Африкановна придумала небольшую казнь мне и моим пацанам. Никогда прежде детей такого возраста не заставляли работать на посудомоечной машине. Это была превилегия первого и второго отряда, но кто-то из мальчишек обидел ее сыночка, и эта мегера, вызвав меня к себе, заявила, что сегодня посуду первый отряд мыть не может, они ушли на соревнования отстаивать нашу честь, а потому мне нужно разделить мальчишек на три бригады и целый день обслуживать посудомойку.
День прошел тяжко, пацаны быстро уставли, было жарко, душно, сыро. Я пахал, как вол. Но в семь часов мы наконец освободились. Дулечки, шептал я себе, больше такого не будет, скажу об этом директору лагеря. Зина нас жалела, трижды она приходила к нам, один раз даже принесла килограмма три черешни.
Настал вечер, а с ним танцы, кино. Мы здесь уже вторую неделю, все перезнакомились. Появились личные интересы. Те шестеро из первого отряда в кино всегда сидят рядом, парами, во время танцев тоже держатся обособленно.
Зину на танцах чаще другий приглашает старший физрук, ему лет двадцать семь.
А вчера произошло такое, что и не знаю, как описать…
После отбоя все залегли спать. Я тоже лег, Зина долго мостилась, но так и не легла.
— Чего ты не ложишься, — спросил я ее.
Я люблю тайком подсматривать, как она снимает платье, и, оставшись в трусиках и лифчике, ныряет под одеяло. Там она еще чего-то возится, потом вздыхает и затихает. Для меня волнителен именно этот короткий миг, когда она снимает платье, простое, отработанное движение, но каждый раз у меня встает.
В этот раз она легла, не снимая платья, поверх одеяла.
Сердце мое вдруг застучало чаще. Какое-то звериное чувство подсказало мне, что это не просто так. Сон мигом улетучился. Я напряженно смотрел на ее кровать.
Прошло довольно много времени, и вдруг я услышал свист.
Дураков нет, это свистела не птица.
Зина села, затем встала и очень тихо вышла из палаты. По тому, как осторожно она это сделала, я понял, что она пошла на свидание.
Не знаю, почему, но я подскочил, надел свои полукеды и прямо в одних трусах вышел из палаты. Ночь была облачной, а потому светлой. Было тихо и нигде никого. Я прошел в одну сторону, в другую, куда она могла деться?
Схожу в туалет и завалюсь спать, подумал я. Сказано, сделано.
Но возвращаясь из туалета, я услышал какой-то отдаленный шепот.
Разговаривали на лагерном стадионе. И я пошел туда.
Стадион наш — это футбольное поле, с трех сторон просто скамейки, одна сторона (северная) — это трибуны. Где-то десять рядов. В центре место для речей и приветствий. Мозжечок такой. Там можно спрятаться, я это знал. И мне показалось, что именно оттуда, из мозжечка, слышится человеческая речь.
Я пересек футбольное поле и оказался непосредственно у мозжечка.
Я прислушался. Ни звука. И вдруг я услышал тихий сдавленный смех.
Сомнений не было. Кто-то был внутри мозжечка.
Я стал осторожно подниматься вверх по ступеням, но одна из них жутко скрипнула, и я замер. Так же осторожно я спустился обратно. Иди спать, шепнул мне внутренний голос, нет, не ходи, шептал кто-то более сильный и настойчивый, посмотри, что они делают, хрипел он страстным шепотом.
Я пошел вдоль трибун влево и увидел маленькую дверцу. Я знал ее назначение.
За ней был вход под трибуны, в прошлый свой приезд сюда я часто лазил там с другими мальчишками. Я толкнул дверь, и она бесшумно открылась.
Тревожная, кромешная темнота манила меня к себе. И я нагнулся и вошел.
Тревога сдавила горло. Теперь нужно было идти вправо, к мозжечку, но я абсолютно ничего не видел. Я подождал, пока глаза не стали различать контуры подтрибунного пространства. Неясный, едва уловимый свет пробивался сквозь щели в полах и скамейках трибуны. Теперь я что-то видел. Но идти по земле было невозможно, я знал, что здесь огромное количество мусора — банки, бумага, стекло…
Но мозг услужливо подсказал другое решение. Я осторожно поставил ногу на внутреннюю балку, она проходила вдоль всей трибуны на высоте полметра от земли.
По ней я мог тихо и бесшумно добраться до мозжечка. Я оперся правой рукой на доски трибуны и, ощупыпая ногой впереди себя, двинулся в опасный путь.
Пройти нужно было метров восемь. Я шел почти вслепую, но боялся я только одного, чтобы какая-нибудь проволка или палка не ткнулась мне в глаз.
На всякий случай я стал держать перед лицом растопыренную левую ладонь, видно было еще хуже, но зато глаза мои были в какой-то мере застрахованы.
Ладонь спасла меня, так как я коснулся досок, образующих мозжечок, совсем неожиданно. За дощатой стенкой кто-то был. Пол мозжечка был на уровне моего живота, я немного присел. Как сказать, это было везение или что?
Дырка диаметром сантиметров восемь открывала вид на внутренность мозжечка.
И я посмотрел.
Это были они. Зина и физрук. Я не видел их голов, но мне хорошо было видно все остальное. Зина полулежала боком ко мне, он, физрук, тоже полулежал, обнимая ее, Зина была ближе ко мне, физрук дальше.