Страница 3 из 13
Приезжает инспектор Губернского совета. Он осматривает место, где был убит медведь, чтобы убедиться, что никто не нарушил запрет на охоту. Затем он берет все необходимые образцы на анализ, пока мужики тихонько переводят дух. Он отрезает пучок шерсти, кусок шкуры, яички, ножом выковыривает зуб для определения возраста.
Затем этим же ножом он разрезает медведю живот.
– Посмотрим, что наш мишка кушал?
Патрик Мякитало привязал своих собак к дереву. Они то и дело поскуливают и тянут веревки. Это их добыча.
От содержимого желудка поднимается пар. Запах невыносимый.
Некоторые из мужчин невольно делают шаг назад. Они знают, что там. Останки собаки Самуэля Юханссона. Об этом известно и инспектору.
– Так-так, – говорит он. – Ягоды и мясо. Шкура и кожа.
Он ковыряет в полупереваренной массе палочкой. Уголки его рта неожиданно опускаются в удивленной гримасе.
– Но ведь это, черт побери, не…
Он умолкает. Вынимает несколько кусков кости правой рукой, на которую надета силиконовая перчатка.
– Проклятье, что же он такое сожрал? – бормочет он, ковыряя палочкой.
Мужчины подходят ближе. Чешут затылки так, что кепки съезжают на лоб. Кто-то вынимает очки.
Инспектор рывком выпрямляется. Поспешно пятится. Двумя пальцами он держит кусок кости.
– Знаете, что это такое? – спрашивает он.
Лицо у него посерело. От его взгляда у остальных мурашки бегут по коже. Лес замер. Ни ветерка. Ни птичьего крика. Словно вся природа молчит, храня тайну.
– Бьюсь об заклад – это не собачьи кости.
23 октября, воскресенье
Осенняя река по-прежнему говорила с ней о смерти. Но уже по-другому. Раньше река была черной. Она говорила: «Ты можешь все прервать. Ты можешь выбежать на тонкий лед – так далеко, как успеешь, пока он не проломится под тобой». Теперь река говорила ей: «Ты, моя девочка, всего лишь краткий миг». Это звучало как утешение.
Районный прокурор Ребекка Мартинссон мирно спала в самые глухие часы ночи. Она больше не просыпалась от тоски, давившей и рвавшей ее изнутри. Никаких наплывов потливости, никакого учащенного сердцебиения.
Ей не случалось больше стоять в туалете и смотреть в черные зрачки, желая отрезать себе волосы или что-нибудь поджечь, лучше всего – саму себя.
«Все хорошо», – говорила она. Самой себе и реке, а иногда и кому-то другому, кто осмеливался спросить.
Все хорошо. Справляться с работой. Убираться в своем доме. Не мучиться от бесконечной сухости во рту и сыпи на коже от лекарств. Спать по ночам.
Иногда она даже смеялась. А река текла себе, как за многие поколения до нее, и как будет течь, когда от нее не останется ни следа.
Но сейчас, пока горела мимолетная искорка жизни, Ребекка могла смеяться и поддерживать чистоту в доме, выполнять свою работу и курить на крыльце на солнышке. А затем она превратится в ничто.
«Не так ли?» – вопрошала река.
Ей нравилось поддерживать чистоту. Сохранять порядок, оставшийся со времен бабушки. Она спала в алькове на резной раздвижной кровати. На полу лежали тряпичные коврики, сплетенные ее бабушкой.
Откидной стол и стулья были выкрашены голубой краской и истерты в тех местах, где лежали руки, где упирались ноги. На полке теснились сборники проповедей Лестадиуса[2], книга псалмов и женские журналы тридцатилетней давности. В шкафу для белья хранились истонченные от времени простыни.
У ног Ребекки лежал и посапывал молодой пес Яско, которого подарил ей полицейский Кристер Эриксон полтора года назад. Отличная овчарка. Скоро он станет совсем взрослым – во всяком случае, так думал о себе он сам. Высоко поднимал ногу, когда справлял нужду, так что чуть не заваливался набок. В своих снах он видел себя королем Курраваары.
Лапы подергивались во сне, когда он несся за этими проклятыми грызунами, наполнявшими днем его ноздри соблазнительными запахами, но никогда не дававшими себя поймать. Он взлаивал сквозь сон, и его губы вздрагивали, когда ему снилось, как он с хрустом хватал зверьков поперек спины. Возможно, ему снилось, что все местные сучки наконец-то стали отвечать на его прекрасные любовные послания, которые он днем усердно выписывал на каждой травинке.
Но когда король Курраваары просыпался, его называли просто Щен. И никакие сучки к нему интереса не проявляли.
Вторая собака Ребекки никогда не лежала на ее постели, не сидела у нее на коленях, как имел обыкновение делать Щен. Дворняжка Вера иногда позволяла себя погладить мимоходом, но, в общем, никаких нежностей не допускала.
Она спала в кухне под столом. Сучка неопределенного возраста и непонятной породы. Раньше она жила в лесу со своим хозяином – гордым одиночкой, который сам варил средство от комаров и ходил летом нагишом. Когда его убили, собака попала к Ребекке Мартинссон. Иначе Веру усыпили бы. Мысль об этом была для Ребекки невыносима. Вера пришла с ней в ее дом – и осталась.
Во всяком случае, в каком-то смысле это была собака, которая приходила и уходила по собственному разумению. Ребекке приходилось подолгу разыскивать ее, когда та убегала по проселочной дороге или уносилась прочь по картофельному полю в сторону лодочных домиков.
– Как ты не боишься ее отпускать, – поговаривал сосед Ребекки Сиввинг. – Ты же знаешь, какими жестокими порой бывают люди. Ее пристрелят.
«Храни ее, – молилась тогда Ребекка. Молилась богу, на которого иногда надеялась. – А если не убережешь, сделай, по крайней мере, так, чтобы все поскорее кончилось. Потому что удержать ее я не могу. В этом смысле я ей не хозяйка».
Когда Вера спала, ее лапы не дергались, она не кидалась за аппетитными запахами во сне. То, о чем мечтал Щен, она проделывала наяву. Зимой она мышковала, ныряла мордой в снег и хватала полевок, как это делают лисы. Летом она выкапывала мышиные гнезда, съедала голых мышат, ела конский помет на пастбищах. Она прекрасно знала, каких хуторов и коттеджей лучше избегать. Мимо них она пробегала, скрываясь в канаве. И еще она знала, где ее всегда угостят булочкой с корицей и кусочком оленины.
Иногда Вера замирала, глядя на северо-восток. Тогда у Ребекки мурашки пробегали по коже. Ибо там находился когда-то дом ее хозяина – за рекой, возле озера Виттангиярви.
– Ты скучаешь по нему? – спрашивала ее Ребекка.
И была благодарна, что ее слова слышала лишь река.
Теперь Вера проснулась, уселась в изножье кровати и уставилась на Ребекку. Когда та открыла глаза, Вера радостно забила хвостом по полу.
– Ты шутишь, – простонала Ребекка. – Сегодня воскресенье. Я сплю.
Она натянула одеяло на голову. Вера положила морду на край кровати.
– Уйди, – прошипела Ребекка из-под одеяла, понимая, однако, что уже поздно – сон как рукой сняло.
– Ты хочешь пи́сать?
При слове «пи́сать» Вера обычно становилась у двери. Но на этот раз – нет.
– Что – Кристер? – спросила Ребекка. – Кристер едет сюда?
Вера словно чувствовала, когда Кристер Эриксон садился в свою машину в городе, в полутора милях[3] от деревни.
Как будто отвечая на вопрос Ребекки, Вера подошла к двери и улеглась на коврике в ожидании.
Ребекка подтянула к себе одежду, висевшую на деревянном стуле рядом с кроватью, и некоторое время полежала на ней, прежде чем одеться, не вылезая из-под одеяла. За ночь дом выстуживало, и вставать, чтобы надеть на себя ледяную одежду, было невыносимо.
Пока она сидела в туалете, собаки толпились перед нею. Щен положил голову ей на колени, воспользовавшись случаем, чтобы его погладили.
– А теперь – завтрак, – проговорила она, протягивая руку за туалетной бумагой. Собаки кинулись в кухню. Подбежав к своим мискам, они вдруг осознали, что самка-предводитель осталась в туалете, и пошлепали обратно к Ребекке. Она уже успела подтереться и спустить воду и теперь поспешно мыла руки ледяной водой.
После завтрака Щен вернулся в теплую постель.
2
Ларс Леви Лестадиус (1800–1861) – шведский пастор, возглавивший церковное движение, основанное на лютеранстве, по его имени названное лестадианством.
3
Шведская миля – 10 км.