Страница 11 из 36
С другим моим знакомым произошла история, почти диаметрально противоположная моей. Примерно в то время, когда меня уволили, он устроился на работу в адвокатскую контору. Так же как и я, он женат и у него двое детей. Теперь он работает шестнадцать часов в день вместо разгрузочных двенадцати, на выходных просматривает судебные бумаги и раз в два-три дня летает во Франкфурт, где купил себе двухкомнатную квартиру, поскольку там живет большинство его подзащитных. Теперь он вместе с семьей — или, вернее, семья без него — живет не в мюнхенском районе Швабинг, а к югу от Мюнхена, в уютном домике с садом («все ради малышей»). Со своими детьми он познакомится, когда те будут заканчивать школу, а жена крайне удивится, если он случайно заскочит домой. Хотя материальных проблем они испытывать не будут — скорее всего.
Денежные заботы, конечно, обременительны, особенно если надо обеспечивать детей. Однако, справившись с этими заботами хотя бы отчасти и не став при этом рабочим волом, можно ощутить преимущества безденежного положения. Сам я сражаюсь лишь с неотложными платежами: я журналист и мне приходится держать семью на плаву благодаря случайным заработкам. Поэтому, в отличие от прежних лет, я не сижу в душном кабинете с видом на крытый внутренний дворик. Стоит мне только распахнуть окно, и в комнате появится свежий воздух. Путь на работу, от кухонного стола до компьютера, занимает у меня в зависимости от загруженности дорог 10—20 секунд. Раньше же мне приходилось проводить около двух часов в общественном транспорте. У меня никогда не было такого количества времени для работы, как после увольнения. Сидя в редакции, я порой тратил часы на бессмысленное чтение газет, ненужные разговоры, какие-то дискуссии и откровенную болтовню, бездельничал во время долгих перерывов на обед — в общем, не жалел ни времени, ни нервов.
Как и раньше, большая часть моей работы заключается в чтении. Но теперь я читаю не в душной конторе, а, если позволяет погода, на балконе. Разумеется, жена не сразу научилась различать, думаю ли я над чем-то или просто греюсь на солнышке. Поэтому иногда я прячусь в кабинете. Если дверь в кабинет, как сейчас, закрыта, то, согласно строгому внутрисемейному закону, беспокоить меня категорически запрещено. Отрывать меня от работы не могут ни дети, ни жена, ни почтальон, ни судебный исполнитель, ни даже федеральный канцлер. Введение подобных ограничений необходимо. Иначе ничего не достигнуть. («Нет, Летиция, сейчас я не могу!») Так, на чем я остановился? Я знаком с успешным консультантом по вкладам, бывшим директором инвестиционного банка, который уволился по собственному желанию и с тех пор работает дома. Он («Нет, я не могу тебе почитать. Пожалуйста, дай мне еще чуть-чуть поработать!») установил в своем доме такие порядки, что если на нем галстук и костюм, то по семейным делам его можно тревожить только в самом крайнем случае. Галстук равнозначен предупреждению: «Папу трогать нельзя!» («Летиция, не сейчас! Прошу тебя! Я обещаю, что почитаю тебе. Но только минут через десять. Дай мне закончить мысль, пойди к маме!») Надо будет обязательно попробовать фокус с галстуком, наверняка сработает.
Главное преимущество в том, что никто не определяет моего рабочего дня. Я не только могу делать, что мне хочется, но и когда мне хочется, и как мне хочется. Если у меня нет никакого желания идти к письменному столу, но откладывать дольше нельзя, то я прибегаю к старой уловке: воспринимаю работу как игру. Когда мне надо отредактировать какой-нибудь занудный текст, то я не говорю себе: «Иди и работай», а начинаю с ним играть. И благодаря этому работать становится легче.
Интересно, что еще лет десять назад справочная литература советовала нам полностью посвящать себя работе, теперь же она утверждает, что работу надо рассматривать лишь как средство для пропитания, а смысл жизни следует искать в кругу семьи или на отдыхе. Премного благодарен за советы, но и то и другое одинаково бесполезно. Если человек рассматривает работу только как средство для пропитания и не вкладывает в нее частицу себя, то он останется таким же несчастным, как и беспросветный трудоголик. Секрет заключается в том, надо воспитать в себе непринужденное отношение к работе и воспринимать ее как некую игру. Если научиться видеть в работе игру, то можно и заниматься ей играми. Ведь и к игре мы, пока не прекращаем ее, относимся серьезно, а не как к пустой трате времени. По окончании партии мы не чувствуем себя оторванными от общества. И даже если проигрываем, стремимся взять реванш.
Способность играть тесно связана с умением хорошо провести свободное время. Меня с детства учили что досуг — это святое. Во время него человек остается один на один с самим собой. Лишь в свободное время, в собственное удовольствие люди делают действительно великие вещи. Эйнштейн придумал теорию относительности, плавая в лодке по Капутскому озеру. Лампочку изобрел немецкий часовщик, мастер на все руки, а Интернет — два компьютерных фрика, соединившие свои ЭВМ ради прикола. В книге «История культуры Нового времени» Эгон Фридель пишет, что многими великими открытиями человечество обязано игре изобретательного ума, простому дилетантскому удовольствию (diletto).
Мой школьный учитель латыни, д-р Дойч — незабываемый старик, пережиток эпохи телесных наказаний, щедро раздававший ученикам подзатыльники за незнание глагольных форм и заканчивавший каждую вторую фразу утвердительным «не так ли», — всегда говорил, что в мире существует лишь две отвратительные вещи: лень и завышенная самооценка. Однако для детей обедневших аристократов завышенная самооценка была синонимом сословного сознания, нашего единственного козыря. А способность хорошо провести свободное время, так называемая лень, позволяла получать удовольствие от тех вещей, которые по-настоящему любишь.
К счастью, умение хорошо провести досуг и склонность к игре я впитал еще с молоком матери. Слишком часто за последнюю сотню лет мои предки ходили на охоту и играли в карты. Надо сказать, что в ФРГ восьмидесятых годов у обедневших дворян охота уже не считалась феодальным развлечением. Для моего отца охота состояла из подъема среди ночи, долгого пути до владений знакомого или родственника, сидения на морозе в кустах и, наконец, спустя три дня, когда он уже насквозь пропах еловыми шишками, возвращения домой с гордой улыбкой и подстреленной вороной, которая приносила не меньше счастья, чем какой-нибудь носорог. Ничто не могло сравниться с охотой для мужчин из нашего рода. Второе место занимала карточная игра. Если где-нибудь встретятся четверо моих родственников — дяди, тети или кузены, — без карт не обойдется. Если же до четырех не хватает одного, тут уж никому не отвертеться — за стол садятся даже люди с физическими недостатками. Например, тетя Ойле, у которой из-за болезни почти не поднимались веки. Она играла с закрытыми глазами и изредка бросала короткий взгляд, чтобы оценить ситуацию. Отец играл, даже всерьез хворая болезнью Паркинсона, вплоть до самого конца. Незадолго до смерти, когда он уже плохо говорил, отец отправился навестить своего младшего брата Георга и там сказал, что хочет сесть за «Gartentisch» (садовый стол). Когда же дядя повел отца во двор, тот не на шутку рассердился: разумеется, ему нужен был «Kartentisch» (ломберный стол).
Подростком я не находил в охоте и карточной игре ничего особенного. Но теперь мне кажется, что у этих занятий есть какой-то глубокий смысл, который до конца мне пока не открылся, но который, видимо, обеспечивает душевное спокойствие. Обедневший отпрыск французских аристократов Монморанси, потерявших состояние во время экономического кризиса 1929 года, работал дворником на парижских улицах. Сложенные про него истории повествуют о счастливом человеке, благодарном судьбе за то, что может трудиться на свежем воздухе. Среди них есть особенно поучительная. Однажды кто-то спросил Монморанси, почему ему так нравится профессия дворника, ведь подметание бесконечно длинных улиц — дело скучное и утомительное. Тогда Монморанси объяснил собеседнику алгоритм своей игры: он мысленно разделял улицу на участки, которые надо было подметать в строгой последовательности. Таким образом, ему удавалось сосредоточить все внимание на небольшом отрезке улицы, переходя от одного участка к другому.