Страница 46 из 68
Бывший князь, а ныне трудящийся Востока
— Такие люди на дороге не валяются.
Из допроса свидетеля — начальника областного управления бытового обслуживания
Комната претендовала на восточную роскошь. На полу — большой, во всю комнату ковер с затейливым рисунком. Стену, у которой стояла низкая тахта, тоже украшал ковер с характерным восточным орнаментом. Здесь же, над тахтой, — оленьи рога, на которых крест-накрест висели охотничье ружье и длинный кинжал в узорчатых ножнах.
Впрочем, здесь было кое-что и от современности. Вдоль одной из стен протянулся полированный застекленный стеллаж, уставленный книгами. Их было много, не меньше тысячи томов. Судя по богатым одинаковым переплетам, большинство книг относились к благородным подписным изданиям. Но, конечно, были и полки с разнокалиберными книгами. Здесь же — шахматные часы, несколько статуэток, изображающих каких-то воинов в доспехах, восточных танцовщиц, музыкантов. В углу-—громоздкий цветной телевизор «Электрон».
На тахте лежал человек в мохнатом халате, с перевязанным горлом — лет сорока, с тонкими чертами лица, матово-бледной кожей и выделяющимися на лице породистыми черными бровями. Он вяло держал телефонную трубку с длинным витым шнуром, протянувшимся от молочно-белого телефона, и раздраженно говорил, иногда покашливая:
—
Но послушай, милый, значит, ты меня понял совершенно превратно... Я же специально подчеркнул — нужна белая спальня. Понимаешь — белая. Просто натуральное дерево, полированное, конечно. А за темной — чего бы я стал к тебе обращаться? По-моему, я тебе пустяками не докучал, так? Нет, ты скажи — так или не так? Ну вот... Темная — это уже не современно. Господи, тоже мне новость. Следить надо за пульсом жизни, вот так-то, милый. А меня не интересует, что хотят другие. Я надеюсь, что понимаю несколько больше. Ну, а что ж ты дуришь?
Внезапно над головой у него загорелось, погасло и снова загорелось бра, изображающее филина. Человек торопливо проговорил в трубку:
—
Ну, целую, милый, тут ко мне пришли. Словом, я жду. Конечно, конечно! — Привстав, положил трубку и щелкнул каким-то переключателем. — Кто там?
Из того же филина, сверкающего рубиновыми глазами, отчетливо послышался голос Оли:
—
Георгий Георгиевич, это мы. К вам можно?
—
Оленька! — слабым, но обрадованным голосом заговорил человек в халате. — Вы еще спрашиваете? Ради бога, наберите на диске три семерки и входите. Прошу простить меня — я не встаю.
—
Хорошо, хорошо, Георгий Георгиевич, я понимаю, — поспешно сказала девушка.
...Она стояла перед обитой кожей дверью на лестничной клетке. Рядом с ней, чуть сзади — Геннадий Фомин и Саша Антонов. Видимо, впервые столкнувшись с подобной бытовой техникой, ребята с недоумением поглядывали то на странный запор, то друг на друга. Оля обернулась к ним, развела руками: мол, ничего не поделаешь, у каждого свои странности. Затем
уверенно набрала на телефонном диске, вмонтированном в
дверь на месте замка, три цифры — и дверь бесшумно открылась. Компания вступила в прихожую.
—
Раздевайтесь, мальчики! — Девушка по-хозяйски указала на вешалку, быстро сняла плащ, уклонившись от Сашиной помощи, мимоходом глянула на себя в зеркало, поправила прическу — Проходите.
Георгий Георгиевич, приподнявшись с подушек, приветствовал их слабой улыбкой:
—
Входите, входите. Еще раз прошу извинить меня — загнали вот доктора в постель и не выпускают. Это очень мило с вашей стороны — навестить болящего. Истинно говорят: друзья познаются в беде. Рад, сердечно рад вашему визиту. И вашим друзьям.
Он вопросительно посмотрел на девушку. Она тотчас представила ребят:
—
Саша Антонов... Гена Фомин. Юные детективы. Гроза преступного мира.
Георгий Георгиевич приветливо улыбнулся:
—
Признаюсь, неравнодушен к представителям истинно мужских профессий. — Он бросил лукавый взгляд на девушку. — И, как мне кажется, Оленька — моя единомышленница?..
Оля дернула плечом:
—
При чем тут профессия? Настоящий мужчина...
—
Состоит из мужа и чина, — улыбаясь, перебил Георгий Георгиевич. — Знаем, знаем, классиков читывали, вернее, прорабатывали, как говорили в наше время...
—
Простите, а какое время — ваше? — спросил Саша Антонов.
—
О-о, — воскликнул хозяин. — Сразу видна профессиональная хватка — никакой недоговоренности. Но я не женщина — мне возраст скрывать ни к чему. Где-то конец тридцатых годов. Прорабатывали классиков со всей строгостью — только перышки от них летели. А вы, насколько я понимаю, еще и не замышляли в то время свою главную операцию — родиться?
—
Да, — вежливо сказал Саша. — Это произошло несколько позже. Лет на десять.
—
Ну вот и разобрались с возрастом, — засмеялся хозяин. — Однако Оленька забыла меня представить. Георгий Георгиевич Орбелиани. Увы! Всего-навсего инженер -текстильщик...
—
Ну почему же «всего-навсего»? — укоризненно сказал Саша. — Наоборот, самая необходимая профессия.
Хозяин снова засмеялся:
—
Полно, полно вам, Саша. Не надо меня утешать. Во- первых, я и сам люблю свое дело, а во-вторых, все равно поздно переучиваться. Правда, я когда-то и сам был такой. Разговариваешь с человеком, подхваливаешь, а сам себе думаешь: бедный, как же это можно — жить на земле и не быть инженером-текстильщиком, а? Не угадал?
—
Не угадали, — вдруг серьезно сказал молчавший до этого момента Геннадий. — В сущности, это означает всех подряд примерять к себе. И соответственно поднимать себя над другими.
—
Странно! — протянул Георгий Георгиевич. — А как же тогда насчет любви к своему делу, которое мы всегда ставим превыше всего?
—
Разве любить и ставить превыше всего — это одно и то же?
—
Господи! — в сердцах воскликнула Оля. — До чего же вы правильный, аж противно. Вы напрасно с ними спорите, Георгий Георгиевич. Их же нашпиговали прописями: «Всякий труд полезен и почетен, а мы должны оберегать людей труда! Милиционер — слуга народа, моя милиция меня бережет». Что, не так?
Она насмешливо посмотрела на него, и Геннадий нахмурился:
—
А что же прикажете — думать иначе? Тогда для чего идти в милицию?
—
Не задирайте их, Оленька, — мягко попросил Георгий Георгиевич. — Может быть, я не прав — у них действительно своя специфика. Сыграйте-ка нам лучше роль хозяйки — сварите кофе. Вы знаете, как там что найти... А пока, может быть, по рюмочке чего-нибудь крепкого, а? Вы что предпочитаете — коньяк, ром, джин, виски? Или, может, родную рабоче-крестьянскую?
—
У вас такой выбор? — удивленно спросил Саша.
Георгий Георгиевич улыбнулся и, приподнявшись,
нажал какую-то кнопку, скрытую в тахте. Внезапно одна из полок книжного стеллажа с мелодичным звоном, в котором нетрудно узнать мелодию «Шумел камыш, деревья гнулись», отъехала в сторону, открыв батарею бутылок, выстроившихся в этом замаскированном баре. Тут же хранились самые разнообразные рюмки, деревянные пивные кружки. Саша очень естественно изобразил восхищение:
—
Вот это я понимаю! Класс!
Пожалуйста, не считайте меня горьким пьяницей, — сказал хозяин, явно довольный произведенным на ребят впечатлением. — Я один почти не пользуюсь этой игрушкой. Но все же, знаете, кавказский обычай — для гостей...
—
У вас громкая фамилия, — заметил Саша.
—
Да, да, представьте себе, — смущенно улыбнулся хозяин. — Все по Ильфу и Петрову: бывший князь, а ныне трудящийся Востока. Последний представитель рода князей Орбелиани. Имел в свое время массу неприятностей. Теперь вот, как видите, не боюсь признаться даже представителям власти. — Он засмеялся. — Так что же будем пить? Разберитесь там, Саша. На ваш вкус. Не рекомендую только американские напитки... Это не из квасного патриотизма, а просто дрянь несусветная. Только этикетки эффектные. В этом им не откажешь — умеют. Когда же мы-то научимся себя подавать, а, ребята? Ведь умеем, умеем делать, иногда и не хуже, а вот подавать не научимся, хоть убей!