Страница 22 из 68
По лезвию ножа
Взвод, где прежде служил и которым затем командовал Александр Винокуров, привлекался для выполнения наиболее ответственных заданий. Означало это, что каждый из солдат и сержантов в любое время суток, в пургу и зной, в дождь и ясную погоду должен быть в готовности вступить в вооруженную борьбу. Через казарму, деревянный фундамент которой покоился на вбитых в болотистую почву лиственничных сваях, через сработанные из березовых досок строевой плац и спортивную площадку их военного городка проходила невидимая глазу, не обозначенная на картах граница советского закона, безнаказанно нарушить которую не дано было никому.
Не случайно ротой, в которую входил взвод, командовал старший лейтенант Анатолий Захаров. Большинство его подчиненных, как и он сам, прошли проверку огнем Великой Отечественной. Тот факт, что невозмутимый, крепко скроенный волжанин пришелся здесь ко двору, говорит о многом. В отличие от своих друзей Александру не пришлось воевать с гитлеровцами. Зато встречаться лицом к лицу с перелицевавшимися недобитками фашизма приходилось не раз. За шестнадцать лет службы он участвовал в задержании тридцати шести готовых на все бандитов. Половину из этого числа обезвредил лично.
За мужество и отвагу Александр Филимонович Винокуров в мирное время награжден орденом Красной Звезды. Имя его Занесено в книгу Почета Министерства внутренних дел СССР.
...Легких схваток не бывает. Но самой тяжелой помнится ему та, в которой нельзя было раскрыть свое подлинное лицо и применить силу и оружие прежде, чем это попытается сделать противник.
В один из поздних весенних дней, когда яростная стихия таежных рек постепенно пошла на убыль, командир взвода старшина Винокуров появился в рабочем поселке, где располагалось управление леспромхоза. Стало известно, что здесь под личиною честного труженика укрывается бывший командир батальона бендеровцев. Руки его обагрены кровью многих советских людей.
Подозрение падало на вполне конкретного человека. Однако оно нуждалось в проверке и подтверждении, требовало осторожности и, образно говоря, умения ходить по лезвию ножа. Рискуя собой, надо было вызвать подозреваемого на такие действия, которые бы не оставляли сомнений в том, кто он есть на самом деле.
В кармане у старшины, одетого в соответствующее должности гражданское платье, лежали удостоверение и командировочное предписание на имя Тихона Васильевича Мигунова, работника областной лесосплавной конторы. Из легенды, составленной на этот случай, Винокуров немало знал о Мигунове, его семье, начальниках, друзьях, привычках и слабостях. Теперь ему ни на секунду нельзя было забыть, что он, старшина Винокуров, и есть этот самый Мигунов. Артистом Винокуров никогда не был, даже в художественной самодеятельности не выступал, а тут пришлось временно, для пользы службы, переквалифицироваться. Успокаивало его то, что и враг принужден заниматься тем же. Значит, они на равных будут обманывать друг друга, хитрить и петлять, пока кто-нибудь не сорвется первым.
Директор леспромхоза Николай Юрьевич Ломанский, внушительного сложения, крупный и, судя по рукопожатию, физически очень сильный мужчина лет сорока двух, со спокойным радушием встретил гостя. Внимательно всматриваясь в лицо Мигунова глубоко посаженными, с волевым холодком глазами, сказал:
— А мы вас ждали еще вчера. Мне звонили из области.
— На переправе задержался, — коротко ответствовал приезжий. — Там паром сорвало. Пока наладили, то да се.
Паром действительно сорвало. Но уже после того, как Винокуров и его люди перебрались на правый берег. Время же ушло на то, чтобы вверх и вниз по течению реки расставить секреты на случай, если преступнику удастся выскользнуть из поселка.
Два дня инспектор сплавконторы и отложивший все свои дела директор разъезжали по реке на моторной лодке. Местами на песчаных косах, мелях и островках выброшенные водой плотно лежали бревна. Это был лес, который не дошел до потребителя.
— М-да, безрадостная картина, — подытожил впечатления Мигунов и тяжело вздохнул. — С тысячу кубов, однако, будет. Жаль, но тут, пожалуй, без следователя не обойтись.
И вновь ощутил на себе пытливый, с льдинкой в светлосерых глазах взгляд Ломанского. Похоже было, что тот исподтишка изучает своего спутника. Впрочем, это напоминало и обычное любопытство к представителю вышестоящей организации.
— До следователя не дойдет... Впервые, что ли? Отрядим две-три бригады и за неделю ударно все ликвидируем!
Ломанский говорил уверенно, веско, даже весело, как человек, для которого преодолевать трудности вошло в привычку. Если он чем-то и был встревожен, то виду не подал. Достоинства не терял. Держался с уважением к начальству, но без подобострастия, естественно и непринужденно. Словом, владеть собой Николай Юрьевич умел.
На следующий день, встретившись в конторе с Мигуновым, он без долгого вступления предложил:
— Тихон Васильевич, работа работой, но ведь и отдохнуть не мешает. Как вы смотрите на то, если мы организуем небольшую рыбалочку?.. Поесть ушицы на свежем воздухе — это ж красота!
Накануне Ломанский дозвонился в область и между делом установил, что инспектор Мигунов — страстный рыбак. Это было на руку директору. Одного только не знал Николай Юрьевич, что говорил он по телефону не с сотрудником лесосплавной конторы. Его звонка ждали. Такой «дипломатический» шаг со стороны Ломанского был предусмотрен планом операции. А второй его шаг стал закономерным продолжением первого. Для настоящей ухи нужен был таймень. Поймать его Николай Юрьевич упросил Николая Севастьяновича Шалдаева, известного в поселке «специалиста» по тайменю.
Не впервой им собираться в компании возле костра на давно облюбованном местечке вблизи старой смолокурни. Ну а то, что Шалдаев по должности участковый милиционер, Ломанского вполне устраивало. Кто бы мог плохо подумать о представителе закона? Николай Севастьянович во всем, что не касалось его служебных обязанностей, отличался редкой покладистостью. С ним было легко и просто. Пил он не больше остальных, но и не держался белой вороной. А уж уху готовил — пальчики оближешь, язык проглотишь. Хотя знал множество всяких занимательных историй, из природного чувства такта со своим словом наперед других не спешил. О том, что и кем говорилось за ухой, на стороне не распространялся. В его присутствии на любой рыбалке, гулянке или свадьбе как- то незаметно устанавливалась атмосфера надежной доброжелательности. Никто не стремился проверить крепость своих кулаков на ближнем своем, не вспоминал старых обид, не затевал склок. Все знали, что он силен. Но на себе успели проверить это лишь явные дебоширы.
Так что дружба с Шалдаевым уже сама по себе была своеобразным отличительным знаком хороших людей. Выходило, что Ломанский тоже из их породы. И Мигунов имел полную возможность в том убедиться. Директор негромким, отлично поставленным голосом пел под собственный аккомпанемент на гитаре старинные раздумчивые песни. К месту привел два-три остроумных анекдота.
— Как-то один работяга в субботний день, — неторопливо повествовал он, — заходит в пивную, а там дружки-приятели. Наугощался по самое горлышко... Пора идти домой. Выбрался наш герой на улицу, а тут, как на грех, афишная тумба, круглая такая, старого образца. Шатнуло мужика и, чтобы не упасть, он руками этак, — Ломанский показал как, — опору стал искать. Найти-то нашел, да оторваться от нее не может. А упасть на землю ему мужская честь не позволяет. Перебирает он по тумбе руками и потихоньку идет. Сделал круг, другой. Задумался. Головой качает. Мысль прокручивает. Направился в другую сторону. И снова так же, с помощью рук. Обогнул тумбу. Остановился. Да как закричит: «Заму-у-ро- ва-а-ли!»
Дружный смех был наградой рассказчику.
В общем, от новых знакомых у Мигунова было самое приятное впечатление. Подсев поближе к Шалдаеву, он стал расспрашивать его о повадках тайменя, секретах его ловли.