Страница 94 из 120
— Да. — Нексе наклоняет голову, ему тяжел этот разговор. — Но она не пойдет в набор, пока я не представлю вчерне всей книги. Они хотят знать, к чему я приведу своих героев.
— Так вот какой договор ты подписал! И когда срок сдачи?
— Срок истекает, Грета. Не сегодня-завтра явится посыльный. И если я не сдам, они расторгнут договор.
— Господи!.. Ну и черт с ними совсем! — Ярость овладела Маргрете. — Здоровье важнее. И в Копенгагене можно жить. Я пойду работать. Неужели из-за этой халупы и обесценивающихся крон ты должен губить себя?
Нексе медленно качает головой.
— Нет, Грета, нет, дорогая… Теперь уже дело не в издательстве, и не в моем профессиональном самолюбии, даже не в доме. Это они меня не отпускают.
Маргрете с испугом глядит на мужа: уж не помешался ли он?
— Кто это «они», Мартин? — спрашивает осторожно.
— Дитте, Карл, Ларе Петер… Мои другие дети.
Маргрете глубоко вздыхает.
Тогда я замолкаю… Бедный ты мой великий человек! — и тихо выходит…
…За окнами воет ветер, швыряя в стекла сухую снежную крупу. Октябрь перевалил на середину. Нексе пишет.
Он видит нищую каморку, и Дитте в предсмертной агонии, и склонившегося над ней верного Карла. Дитте мучается от удушья.
— Бедняжка моя, — говорит Карл, обнимая ее голову, беспокойно мечущуюся на подушке. — Постарайся успокоиться, милая, милая моя Дитте.
— Успокоиться, — в полузабытьи говорит Дитте. — Конечно. Но если меня то и дело зовут… Как это утомительно!
Где-то поблизости заплакал ребенок. Его плач раздавался среди полной тишины и делал ее еще более ужасной, гнетущей.
— Ребенок, наверное, замарался! — сказала вдруг Дитте громким, звенящим, как хрусталь, голосом. — А матери нет. Но я не пойду возиться с ним. Не хочу я вставать из-за него.
— Дитте, — сказал Карл дрожащим голосом, — а помнишь ты девочку, которая ужасно боялась темноты и все-таки встала впотьмах, якобы дать кошке молока?
В лице умирающей Дитте появилось страдальческое выражение, как будто воспоминания причиняли ей боль.
И вдруг она откинула одеяло, поднялась со своей жалкой постели и, худая, тоненькая, как свечка, в длинной серой рубашке, очутилась перед Нексе.
— Ты хочешь убить меня? — говорит она слабым, мучающимся голосом. — За что? Я так мало жила. И так плохо жила. Мне не выпало даже крошечного счастья. И все-таки мне хочется жить. Дай мне пожить хоть немного, пожалей меня…
— Прости меня, Дитте, — отвечает Нексе, его лицо мокро от слез. — Так надо… Я люблю тебя и хочу, чтобы ты жила долго и счастливо, но это невозможно. Беднякам отказано в счастье. Ты должна умереть, чтобы в черствых душах пробудилась совесть, в робких — гнев, в усталых — сила.
— Я не хочу… Дай мне хоть несколько лет. Тебе же ничего не стоит. Ну, ради Карла, он столько ждал и надеялся. Будь добрым, прошу тебя!..
…В своей спальне не спит Маргрете. Ей тревожно, она к чему-то прислушивается. Потом встает и идет по спящему дому к кабинету мужа. Возле дверей она слышит какой-то грубый шум, словно бы падение тяжелого тела. Распахивает дверь — Мартин неподвижно лежит на полу. Она бросается к нему, берет его голову в свои руки.
— Мартин!.. Мартин!.. Что с тобой?.. Мартин, милый!..
Он приоткрывает веки — черные на белом, без кровинки, лице.
— Дитте умерла, — говорит он и снова теряет сознание…
…Нексе лежит в кровати. Доктор собирает инструменты в сумку.
— Полагаю, вы и без меня знаете, что с вами: острое истощение — физическое, нервное, умственное. Необходим полный покой, никакой работы и усиленное питание.
— Ну, в наше время это проще простого! — с серьезным видом говорит Нексе и — вдогонку уже достигшему двери врачу: — Доктор, а зернистую икру мне можно?
Вскинув с оскорбленным видом плечи, доктор ретируется. И почти сразу в сопровождении Маргрете входит немолодой сухопарый человек с чопорным и недобрым лицом.
— Здравствуйте, господин Нексе, я из «Аскехауга». Есть у вас что-нибудь для нас?
Нексе бросает на Маргрете заговорщический взгляд.
— Видите ли, я немного приболел. Переутомление и все такое. Не дадут ли господа издатели мне маленькую отсрочку?
— Господин Нексе, они это предвидели и дали мне соответствующие инструкции, — мстительным голосом завзятого человеконенавистника говорит посланец. — Ни дня для пролонгации. В противном случае прежнее соглашение аннулируется и вы несете финансовую ответственность. Полагаю, что в этом письме все изложено. — И он протягивает Нексе письмо.
Нексе берет письмо и, не глядя, медленно разрывает на части под оторопелым взглядом посланца.
— Я это тоже предвидел. Вот рукопись. — Он достает из ночного столика увесистую рукопись и протягивает посыльному. — Дайте мне расписку. С господами из «Аскехауга» надо держать ухо востро…
…Семейная трапеза в доме Нексе: первая за многие месяцы. Бледный, осунувшийся, но вновь оживленный, с горячими глазами, Нексе сидит во главе стола. Дети — на высоких стульчиках, младший — на руках Маргрете. Она кормит его вареным картофелем, размоченным в соусе. На столе блюдо жаркого и несколько бутылок пива.
— Ты задала нам настоящий пир, Грета! — отодвигая тарелку, говорит Нексе.
— Ты должен хорошо питаться. Хочешь еще пива?
— Спасибо. Я выпил целую бутылку, надо растягивать удовольствие. Жаркое особенно удалось.
— Да, этот Большой Клаус не успел залежаться у мясника, — обрадованная похвалой мужа, говорит Маргрете. — А вымоченный в уксусе — хоть на королевский стол!..
Слышится долгий автомобильный гудок. Нексе встает и подходит к окну.
— Ого! «Роллс-ройс»! Кто бы это мог быть?
Услышав название знаменитой фирмы, Олуф и Инге бросились к окну, не обращая внимания на возмущенные крики матери.
— Ну, Грета, ты можешь гордиться. К нам пожаловали первые бонзы социал-демократической партии. Наш отечественный Боргбьорг и знаменитый Майер из Берлина.
Взволнованная визитом высоких гостей, Маргрете поспешно спроваживает детей из столовой, хватает блюдо с Большим Клаусом и уносит в кухню. Слышится звонок и тяжелые шаги в холле. Нексе со сдержанным интересом ожидает появления нежданных визитеров. И вот они вошли: редактор «Социал-демократен» Боргбьорг с длинной красной раздвоенной бородой и Освальд Майер, которому друзья по справедливости дали кличку Слон. Но этот заплывший свежим розовым жиром гигант с непропорционально маленькой головой движется удивительно легко, а жесты его ловки и округлы.
— Мы без предупреждения, — говорит Боргбьорг, — прямо с обеда. Но дело крайне срочное…
— Хотите кофе? — предлагает Нексе. — Конечно, цикорий…
— Кейн кафее, нур бир! — решительно заявляет спутник Боргбьорга.
— Настоящий немец! — восхищается Боргбьорг. — Знакомься, Нексе. Освальд Майер — один из столпов немецкой социал-демократии.
— Весьма польщен…
— Абер эйнен круг! — взывает Майер, ловко срывая крышки с пивных бутылок.
— У нас нет кружки, — растерянно говорит Нексе. Стрельнув округ глазами, Майер хватает вазу с засохшими гвоздиками, вынимает цветы и опорожняет в вазу бутылки.
Боргбьорг, с восхищением следивший за манипуляциями Майера, берет оставшуюся бутылку и пьет из горлышка с громким бульканьем. Нексе раздражает вся эта бесцеремонность, к тому же жалко пива.
— Я жду, — говорит он довольно резко.
— Прости, Нексе. — Боргбьорг оторвался от бутылки. — Но какие могут быть церемонии между старыми партийными товарищами? — и без всякого перехода: — Тебе, конечно, известно, что у нас катастрофа с топливом?
— Еще бы! Но министр труда только и умеет трепать языком.
— А вот немецкие товарищи не треплют языком. Они предлагают реальную помощь.
Нексе мгновенно настораживается.
— С чего бы вдруг?
— Наша партия, как ты знаешь, стоит на стороне Германии, — доверительно говорит Боргбьорг. — В рабочем движении немцы наши учителя. К тому же, без всякого сомнения, Германия победит. И тогда для рабочего класса начнется новая жизнь… Кайзер обещал немецкому народу всеобщее процветание, а кайзеру можно верить.