Страница 72 из 120
Александр встал и поцеловал жене руку, поцеловал ее губы и глаза.
— Будем благодарны судьбе за то, что она нам дала.
Слышится осторожный стук в дверь.
Вошел князь Волконский, явно чем-то взволнованный. Просит почтительным поклоном извинения у императрицы и что-то шепчет на ухо Александру. И тот — при всем своем хваленом самообладании — меняется в лице.
— Прости меня, родная, неожиданное и срочное дело…
Оба мужчины спешат к двери и не видят, какой мукой исказилось безмерно счастливое еще минуту назад лицо женщины…
Александр и Волконский уселись в карету. Покатили.
— Когда это случилось? — спросил Александр.
— Сегодня. Около четырех пополудни.
— Каким образом?
— Наиглупейшим. Фельдъегерь Мамонов гнал, как оглашенный, бричку, наехал на камень, опрокинулся, ему размозжило голову.
— Он давно служит?
— С полгода. Его прислали из Оренбурга. Сорвиголова, пьяница и бабник. Доездился.
— Надо обеспечить его семью.
— Они еще в Оренбурге. К похоронам не успеют. Но все будет сделано как надо.
— Его сумку осмотрели?
— Да. Ничего важного. Обычная рутина…
Карета подъехала к госпиталю. Александр и Волконский спустились в морг.
На оцинкованном столе лежало большое тело, прикрытое простыней. Помощник прозектора отдернул простыню, открыв искалеченную голову и верхнюю половину туловища.
Александр несколько секунд вглядывался в покойника.
— Бедный человек!.. Хирургам придется потрудиться, чтобы привести его в порядок.
— Лейб-медик Вилие уже собрал опытную команду…
…Площадь в Таганроге. Кучки людей окружают афишные тумбы и фонарные столбы, на которых вывешены листки бюллетеней о состоянии здоровья государя-императора. Какой-то грамотей читает по складам: «За ми-нув-шую ночь в здо-ро-вье государя-императора насту-пи-ло рез-кое у-худ-ше-ние…»
…Дворец. Покои Елизаветы Алексеевны. Заходит Волконский.
— Ваше Величество, государь соборовался. Он в полном сознании, но конец может наступить в любую минуту. Государь желает видеть вас.
Елизавета Алексеевна молча встает, прямая и стройная, она твердой походкой идет за Волконским в спальню мужа.
На мгновение приоткрывается дверь спальни; мелькнула подушка и бледное лицо государя.
Люди в комнате: Волконский, лейб-медик Вилие, его помощник, адъютант и двое слуг замерли, как неживые, боясь малейшим движением, шумом нарушить таинство происходящего за дверью, где лежал умирающий.
Где-то вдалеке напольные часы отбили четверть.
Дверь отворилась. Елизавета Алексеевна с сухими, будто незрячими глазами вышла из спальни. Сделала несколько шагов и, словно вспомнив, произнесла:
— Император преставился…
…Траурный звон стоит над Таганрогом. Черным крепом увиты колонны дворца.
В церквах идет заупокойная служба. Толпы прихожан молились об успокоении души новопреставленного раба Божьего Александра…
…Городская застава. Смена стражи. Тот, который отдежурил, спрашивает сменщика:
— Ну, как там, отправили тело?
— Какое тело? — не понял тот.
— Ты что — местный или просто дурак? Тело почившего в Бозе императора Александра.
— Так бы и говорил! Тело! Это у тебя и у меня — тело. А тут августейшие останки, балда! Траурный кортеж, — явно гордясь нахватанными словами, разливался стражник, — покинул город сразу после поминальной службы.
— А государыня? Вот небось убивалась, бедная!
— Государыни в соборе не было. Занемогла, — важно сказал стражник. — Она посля выедет.
— Ну дела! Жил, жил человек и вдруг помер. Давай тяпнем на помин души. У меня вроде чегой-то во фляжке плескалось.
Они глотнули поочередно из горлышка и закусили рукавом. После чего сменный стражник отправился восвояси.
Когда он ушел, сменщик достал свою фляжку и основательно приложился. Потопав ногами и похлопав в ладони, чтобы разогнать обогащенную сивухой кровь по организму, стражник хотел что-то спеть, но спохватился, что день траурный.
Месяц скрылся в облаках, тьма сгустилась, и все пространство странно затихло, словно обеззвучилось. И в мертвой этой тишине очень гулки показались приближающиеся шаги.
— Стой! — крикнул стражник. — Кто идет?
Ответа не последовало, но в темноте долгим сгустком, уплотнением непрогляди вырисовалась высокая фигура человека.
— Ты что — глухой? Стой, тебе говорят!
Человек продолжал идти. На нем было надето что-то длинное, узкое, бесформенное, что можно было принять за монашескую рясу и за саван.
— Стой! — завизжал стражник. — Стрелять буду! — и щелкнул затвором.
Человек подошел вплотную, вскинул голову, приложил палец к губам, погрозил кулаком и миновал шлагбаум. Звякнуло ружье, стражник потерял сознание…
…Сенатская площадь.
Море человеческих голов. И сливающиеся в единый могучий крик вопли тысячи глоток:
— Хотим Константина и жену его Конституцию!..
— Константина!..
— Конституцию!..
— Констан!..
Крик оборвался разрывом пушечного ядра. Новый царь Николай I достойно отметил вступление на престол — начиненными шрапнелью ядрами по столичным свои подданным…
…Посреди церкви на невысоком помосте стоял закрытый гроб. Кругом расположились члены августейшей семьи во главе с Николаем и его женой, а также ближние к покойному государю люди: Волконский, Аракчеев, несколько свитских генералов, два-три сановника, сзади держались придворные медики.
— А где же Елизавета Алексеевна? — обратился почт-директор Булгаков к стоящему рядом министру внутренних дел Кочубею.
— Она выехала позже и, как говорят, занедужила в дороге, — обстоятельно ответил Кочубей.
Гроб открыли. Первым подошел Николай. Он поглядел на почти черное лицо покойного с провалившимися глазницами, деревянно наклонился и поцеловал его руку.
Одни за другими подходили родственники усопшего, совершали положенный ритуал, потом высшие чины; Аракчеев, глянув на покойника, разрыдался, ему стало плохо.
Торжественно появилась императрица-мать. Отстранив помощь сына и статс-дамы, она твердой походкой подошла к гробу.
— Я его хорошо узнаю: это сын мой, — произнесла она звучным, отчетливым голосом. — Мой дорогой Александр. О, как он похудел!
— Звучит, будто свидетельское показание, — шепнул самый болтливый человек в Москве Булгаков Виктору Кочубею. — А не голос скорби.
— Императрица слишком потрясена, — с присущей ему осмотрительностью отозвался министр.
Гроб закрыли, гулко стучали молотки. Опознание было закончено. Все потянулись к выходу.
— Он черен, как Ганнибал, — тихо сказал свитский генерал Волконскому.
— Гроб открывали по дороге. Это действие воздуха.
— А знаете, коллега, — шепнул один прозектор другому, — у покойного оказался сифилис.
— Император вроде бы не злоупотреблял?..
— А сращение черепных тканей?
— В самом деле?.. Тогда это Венский конгресс…
Церковь опустела…
…Та же дворцовая церковь. Только теперь тут присутствуют лишь немногие члены августейшей семьи, посторонних нет никого, кроме гробовщиков. Все окружают гроб плотным кольцом.
Застучали молотки, выколачивая гвозди. Крышка освобождена. Все невольно подались вперед.
Крышка снята. Гроб пуст, если не считать засохших цветов и вылетевшей из них моли. Тягостное молчание.
— Я так и знала, — звучит жесткий голос императрицы-матери. — Елизавета Алексеевна всегда была пустым местом.
— Но куда девалось тело? — пробормотал Николай.
— Туда же, куда и душа. Гуляет на свободе.
— Она бежала?
— Все было рассчитано заранее. Она нарочно задержалась в Таганроге и ехала почти без свиты.
— Надо допросить горничных. Гробовщиков, всех сопровождающих.
— Допрашивай, — отрезала императрица-мать. — Это по твоей части. Может, тебе повезет так же, как с Трубецким и Пестелем.