Югана

Как уж издавна повелось, любит русский сибиряк наличники резного кружева. Ну, а дом у старожила без бани – что женщина без любви. На задах усадьбы, у каждого хозяина, поодаль от дома, – бани, как игрушечные домики-теремки, смотрятся светлыми окнами, будто глазами зовущими. И у каждого хозяина в поднавесе, ограде, полы выстланы из колотых плах, всегда чисто выметены. А половицы на крыльце не в обычае красить, и они всегда выскоблены да повымыты голиком с песком так, что желтизной улыбаются, как балалаечка на стенке. В Кайтёсе издавна русским духом пахнет, чувствовали себя сельчане на своей земле не в гостях, а государями да князьями, и живут поныне перунцы, те, кто остался, крепкими корнями оседлости, любви к своему краю, уважением к своему новгородскому родословию.

Перун Владимирович, как и обычно каждое утро, направился на прогулку. Остановился старый доктор около большого двухэтажного бревенчатого здания больницы. Эта доброздравница отстроена сто десять лет назад по расчетам лекаря-самоучки деда Перуна Заболотникова. И нынче считается эта больница гордостью общины. Если от больницы посмотреть в сторону Вас-Югана, то не так уж далеко виднеется средь кедрового редколесья двухэтажная школа. Строена она была в восемнадцатом году с размахом на многолюдье.

Постоял у школы Перун Владимирович, полюбовался на ближний кедр, улыбнулся. Вспугнутая белка сердито процокотала, скребнула когтями по суку – посыпались на землю пушинки отмершей коры.

Еще до войны, когда Кайтёс был довольно многолюден, случалось, что наезжало большое начальство и дивилось то начальство людям, что живут в отдаленном таежном поселке так ладно и дружно. Разные у них тут «фу-ты ну-ты», и мужчины – с гордыней, а все женщины что тебе королевы ясноглазые. Стоит поселок в самом верховье Вас-Югана, как древний пограничный острог. А дальше, на все четыре сторонушки, тайга тайгу погоняет, болото за болотом лежит, дали необъятные.

Сидит Перун Владимирович на беседке-бревне, которое положено на два низкосрезанных пня. Бревно тёсано ложбиной, и сидеть на нем удобно. Вода ранняя, весенняя не успела схлынуть, как на смену ей пришла водица грунтовая, «нутренняя», из болот южных, разомлевших. И теперь снова начал пучиться Вас-Юган прибылой водой, лезет половодье на берега.

Неторопливые волны вяло накатываются на берег у ног Перуна Владимировича и, легко вздохнув, отходят обратно, и будто это не волны, а нежные женские руки перебирают корни трав. Чайки, мартыны, дожидаясь добычи, высматривая береговых мышей, замерли на береговой пролысине. Сидят чайки-черноголовки на вершинных ветвях прибрежных осин, затопленных у объярья, и то одна, то другая взмывает. Набрав высоту и распластав крылья, парят чайки над мелководьем, высматривают рыбешку. И дрозды, по весне крикливые и подозрительные, пасутся у воды, по берегам выискивают корм. Где-то поодаль кричит птица, зовет селезня, а его нет. Пора весенней любви давненько уже миновала, пошла на убыль, тут хоть охрипни, крякуха. Мать-природа издавна холостых селезней да незамужних крякух ощипывает линькой: знает это весь утиный мир – не прозевай весенней любви. Вот и кричит теперь, стонет, зовет крякуха случайного, запоздалого любовника.

– Подманивай, уговаривай, дурочка… Приглашай селезня нежным подзывом, а не торопливым горлошумом, – улыбаясь, дает совет Перун Владимирович крикливой утице. – Авось и сжалится какой-нибудь калека, прилетит и потопчет ради забавы.

С первобытных времен у человека какая-то необъяснимая тяга к речным берегам, любит он посидеть у воды, и обязательно лицом к плескучим волнам. Река учит человека мечтать, река манит его в путь-дорогу неизведанную. Река навевает человеку думы, окрыляет душу.

За спиной Перуна Владимировича, на вершине небольшого приречного холмика, покоится прах Кэри. В тихие утренние часы у Чума-Кэри спокойно думается старому доктору. Он думает о тех, кого давно нет в живых, и о тех, кто здравствует. Можно считать, уже тысячелетие, как на этой земле русская сибирская кровь передается из рода в род, и кипит она, не перегорая добрым огнем, символом славы и вечности.

Старый доктор прислушался – быстро приближался по воде шум лодочного мотора. «Кто это спозаранку в путь отправился?»

Стих шум мотора, лодка потеряла резвый ход.

– Э-ге-ге, Перун Владимирович! Пошел я на Вач-Вас… На обратном пути заеду!

– Желаю удачи, Гриша! А кто с тобой в лодке?..

Стоял Перун Заболотников у воды и провожал взглядом быстро уходящую лодку.

От низко плывущих всклокоченных туч золотым бичом хлестнула молния, а потом еще раз и еще… Треск, похожий на звук раздираемого сухого холста, оглашал приозерную тайгу. Дождевые капли крупным горохом зарешетили озерную и речную гладь.

На городище Вач-Вас приехал следователь Григорий Тарханов. Приехал не один. Получив от Андрея Шаманова письмо с известием, что святилище кволи-газаров гибнет, пошел сразу же к Леониду Викторовичу Метлякову. Тот прочитал письмо и сказал: «С Андреем у меня давняя дружба. Умница мужик! В археологии знает толк. А в древнем орнаменте, художественном литье, тамговых письменах разбирается дай бог всякому! Я поеду с тобой, Гриша. Надо посмотреть своими глазами. И если есть смысл, то ухлопаю свои летние каникулы на Вач-Вас».

Шатровая крыша из берестяного навеса лежала на урлючинах, жердях осиновых, а с северной стороны вместо стены была выложена поленница дров. Под берестяной крышей – «теплая» кухня, тут же – широкий и продолговатый стол из четырех колотых кедровых плах на низких столбиках, вкопанных в землю. Рядом со столом скамейка. Андрей Шаманов именует эту кухоньку камбузом, на морской манер.

Во весь кухонный стол разложены древние находки. Хорошо смотреть на них и приятно чувствовать какую-то сопричастность к древности и бессмертности человечества. Вот такая же глинобитная печь, в которую только что положила Таня дрова, вот такая же шатровая крыша из бересты и жердей служили древнему человеку много тысячелетий назад. Тот же самый земной огонь, та же самая кровь в жилах человека обогревали и продолжают согревать людей планеты. Григорий Тарханов взял со стола бронзовое кольцо, примерил к голове, вроде подходит. «Головной обруч, налобник», – подумал он. Потом следователь посмотрел на Таню, которая разливала по кружкам крепко заваренный, «кирпичный»,чай,спросил:

– Где ты, Таня, подняла это «обручальное» колечко? В земле оно лежало или было выброшено на поверхность взрывом?.. А возможно, унесено кем-то и кинуто за ненадобностью.

Андрей Шаманов посмотрел на расстеленный перед ним большой лист бумаги, план местности, составленный им от руки, на глазомер. Найдя нужную отметку на плане, он ткнул карандашом:

– Найдено «обручальное» колечко на возвышенном берегу озера… Можно считать, там было святилище Югэн-Тас.

– Андрей, первый раз слышу – Югэн-Тас? – сказал Леонид Викторович и попросил пояснить значение этого названия.

– Понимать надо так: Югэн-Тас – холм Священного Огня. Ошибки не будет, если Югэн-Тас перевести как место Солнечного Креста. Разумеется, крест языческий.

– А само слово Югэн?

– Кволи-газары, досельные аборигены, жившие на этой земле, называли себя югами. Этноним «юги» есть само название родоначальников аборигенного населения.

Теперь надо понять значение этого слова: «юг», или «юк», – человек. А вот «югэн», или «юкэн», – речной народ, песчаные люди. Слово «песчаные» звучит как многочисленный народ…

– Слушай, Андрей, друг ты мой дорогой! – обрадованно воскликнул Леонид Викторович и от нетерпения хлопнул в ладоши. – То, что ты сейчас сказал, для меня новость… Попытайся объяснить заодно, что такое «Вас». Не один десяток рек в Приобье именуется: Вас-Юган, Васть-Юган, Вэс-Юган… Что же это за «довесок» – «Вас»?

– Речной дух у югов, точнее сказать, у кволи-газаров именовался «Вас». А духи водяные, речные и озерные имели всегда черный или коричневый цвет, и в противоположность им все небесные божества считались белыми. У хантов и поныне водяной зовется Васа, а у зырян – Вэс. Отсюда и Вас-Юган.