Страница 13 из 62
Я снял холщовую куртку, которую мне выдал Дэниел, и надел то, что протягивал мистер Эр. Рукава оказались мне коротки, но в остальном наряд сидел вполне сносно.
— Годится, — одобрил мистер Эр. Он застегнул на мне жилет и оправил складки сюртука. — А теперь к приходу слуг встаньте как следует.
Я пожал плечами.
— Зачем ломать комедию перед ними? Они просто сочтут меня дураком.
— Неважно, что они подумают. Главное, что вы сами о себе думаете, а судя по вашей теперешней позе, вы весьма низкого о себе мнения.
Я вспомнил, как он ругал меня за сутулость, и расправил плечи.
— Да, это начало, — сказал он. — Однако плохо, что руки у вас болтаются по сторонам, как у гориллы.
— А где им ещё быть?
— Здесь… и здесь. — Он небрежно заложил руку за полу жилета, а левый кулак упёр в бедро.
— Почему сюда?
— Бог весть, но именно сюда их кладёт всякий благовоспитанный человек. Отклониться от правила значит стать изгоем, без всякой для себя пользы. Приберегите свою оригинальность для чего-нибудь более важного.
Я смущённо принял его позу.
— Верно! Только свободней! Не так скованно! Хорошо, что вы умеете стоять спокойно — этот признак благородства я с удовольствием подметил в самом начале нашего знакомства, — но вы не должны застывать так, словно не способны двигаться. Это нервирует собеседника. Джентльмен должен не только быть спокоен сам, но и весь его вид, его манеры, слова — всё в нём должно внушать спокойствие окружающим.
Я мог бы спросить, многим ли внушают спокойствие его манеры, но услышал, что приближаются слуги. Они оживлённо переговаривались, но, войдя в дверь, смолкли. Мистер Эр, лучась благодушием, указывал им, куда ставить накрытые крышками блюда.
— Жареных цыплят — сюда, тушёные сливы — сюда, варёные овощи — сюда, вино — вот сюда, салат — отлично. Теперь оставьте нас. Когда джентльмены ужинают вдвоём, они вполне могут сами себя обслуживать. Нет, дверь оставьте открытой. Звёзды сияют, ветерок бодрит. Джон, вернёшься через час. Мистер Хитклиф, прошу садиться.
Я сел и стал ждать, что последует дальше. Мистер Эр разлил вино. Я поднял бокал и поднёс его ко рту. Он остановил мою руку.
— Ах-ах, в обществе нельзя пить без тоста, не то ваш друг сочтёт, что вы пьёте ради опьянения, а не рад компании. Итак, за кого или за что мы пьём?
Я на секунду задумался.
— Я выпью за откровенность.
Мистер Эр рассмеялся и поднял бокал.
— От всей души присоединяюсь к вашему тосту. Откровенность — это именно то, чего я от вас жду.
Я тоже выпил, потом сказал:
— Вы считаете, что я скрытничаю?
— Мне хотелось бы больше знать о вашем прошлом и о том, чего вы ждёте от будущего.
— Вы наняли меня работать в конюшне. Я выполняю свои обязанности, так что вам за нужда беспокоиться?
— Мне нет нужды беспокоиться, но я заинтересован. — Он открыл блюдо с цыплятами, и вечерний воздух наполнился аппетитными запахами. — Смотрите, как я их режу, Хитклиф, — ничто так не отличает джентльмена, как умение разделывать птицу. Не заставляйте сотрапезника морщиться, не пилите кости, как пьяный хирург. Аккуратно разделяйте суставы. Раскладывайте ловко и быстро — вот так, — не капайте соусом на штаны соседу и не брызгайте ему в глаза жиром. Завтра вечером раскладывать будете вы. Теперь вам следует сказать «спасибо» — слово, которое, кстати, начисто исчезло из вашего лексикона.
Требуемое слово застряло у меня в горле, но я кое-как пробормотал: «Благодарю и за еду, и за урок».
Удовлетворившись, мистер Эр отрезал себе кусок курицы и принялся есть. Обе больших двери были открыты, так что со всех сторон на нас глядело звёздное небо. Был разгар лета, аромат спелых плодов, цветов и трав приятно мешался с запахом сена и ухоженных лошадей. Дрожащее пламя свечей отражалось в млечных конских зрачках. Некоторое время мы ели в молчании. Потом мистер Эр отложил вилку с видом человека, который намерен произнести нечто важное.
— Хитклиф, я предлагаю сделать из вас джентльмена. Что скажете?
Я откашлялся, но приготовленные слова застряли в горле. Он так точно угадал мои чаянья, что я страшился ответить.
— Вы молчите. Возможно, вы оскорблены. Молодость самолюбива. Переборите свою гордость, Хитклиф. Я изменю лишь внешнюю вашу оболочку. Что у вас внутри, никто, кроме вас, по-настоящему не знает и никто, кроме вас, не переделает.
— Я не горжусь собой и не люблю себя, — выпалил я. — Я хочу измениться, я должен измениться, я должен стать джентльменом — на этом строятся все мои надежды.
— Что за надежды, приятель? Он не доверяет мне, он молчит, он потупил глаза, но, клянусь, не оттого, что затрудняется с ответом, ведь если он уверен в лекарстве, значит, он глубоко исследовал свою болезнь. Хмм… Готов поспорить, что за всем этим скрывается дама, некая «К»… но я не решаюсь предположить имя, ибо глаза ваши засверкали, а лоб нахмурился, и я вижу, что, если вновь начну гадать, вы тут же вырвете мне язык. Ладно, мой язык хотя и не верх совершенства, но бывает мне полезен, и я думаю, что предпочту его сохранить.
Некоторое время он прямо смотрел мне в глаза, потом продолжил:
— Однако ваша реакция показывает, что я угадал. Значит, источник ваших амбиций — Неназываемая. Да не делайте страшные глаза, я ничем вас не обидел. Женщины так же часто подвигают мужчин на подвиги, как и лишают их разума. Вы должны стать джентльменом, чтобы добиться её расположения.
Я не отвечал. Он, видимо, счёл, что молчание — знак согласия, и кивнул.
— Будем считать, что так. Выше голову, Хитклиф. Ваш успех возможен. На вашем пути нет непреодолимых барьеров. Вы одарены от природы — вы всё схватываете на лету, с мозгами у вас тоже всё в порядке. Что до вашего сердца — ладно, вашего характера — внешне он ужасен, но, полагаю, может оказаться более разумным. По крайней мере надеюсь, что не наоборот. Вы прекрасно сложены, особенно когда не горбитесь. У вас приятное, даже красивое лицо, когда не перекошено злобой, как сейчас: вижу, ваши брови сошлись, как грозовые тучи, вот-вот грянет гром. Зачем же корчить из себя страшилище? Надо сказать, столь лестный отзыв о моей особе, сопровождавшийся дружественным прикосновением к моему плечу, всколыхнул мои прежние сомнения. Вся сцена представилась мне в новом свете: элегантность стола гротеском, доброта — жестокостью, поощрение — насмешкой. Увлечённый сладкоречивыми посулами мистера Эра, я едва не попался на удочку. Мне так же мало пристало сидеть за этим роскошным столом, за этой белой камчатной скатертью, как мерзкому коричневому пауку, который только что свалился на неё с потолочной балки.
Я смахнул отвратительное насекомое на пол и раздавил ногой.
— Вы правы. Я страшилище — существо из грязи и навоза, которое вы подобрали в Ливерпуле. Зачем вам мараться об меня? Скажите?!
Он повёл рукой с бокалом, словно хотел отмахнуться от моего вопроса, но меня взбесила его уклончивость. Я схватил его за запястье и при этом выбил у него из руки бокал. Норовистый жеребец в угловом стойле встал на дыбы и заржал; бокал упал на пол и разбился.
Я не успел ничего понять. В следующую секунду стул был выбит из-под меня, а сам я — прижат к загородке денника. В спину мне жарко дышала лошадь, руки мистера Эра сдавили мне горло. Он страшно сверкнул на меня глазами.
— Клянусь Богом, мальчик, подумай, когда поднимаешь на меня руку. Будь я при шпаге, как в старые времена, она бы уже торчала в твоей груди.
Я наградил его ответным яростным взглядом.
— Я хочу знать причины. И я их узнаю.
Он ещё с минуту сурово смотрел на меня, потом нехотя отпустил руку.
— Видите, Хитклиф, хоть вы на несколько дюймов выше меня и лет на двадцать младше, я с вами справляюсь, потому что в совершенстве владею боксом и фехтованием. Добавим их к вашим прописям.
— Ваши причины?
— Ах да, причины… А зачем они вам?
— Я хочу быть уверенным, что не влезу в долги, которые не смогу вернуть.
— Хм! Это создание обнаруживает проблески чести! Грех было бы это не поощрить. Ладно, вы узнаете, что мной движет. Похоже, вы это заслужили.