Страница 80 из 87
— Я верю, — сказал он. — Все будет нормально. Зачем мне скандал?
— Это верно.
Сенников не обманул. Уже через минуту он вышел обратно, неся в руках плотно запечатанный конверт. Конверт был толще, чем можно было предположить из того, что там была одна фотография. Я взвесила конверт на ладони, а Сенников, легко поняв мое недоумение, произнес:
— Там изложено на бумаге то, что я тебе только что рассказал. Это я на всякий случай готовил.
— Ну да, — кивнула я, — предусмотрительный ты наш. Это мне напоминает одного моего знакомого, который ходил с пистолетом без разрешения на ношение оружия, а вместо этого разрешения имел в кармане заявление: дескать, нашел и несу в отделение милиции. Каждый день заявление переписывал. Дату-то нужно ведь было менять.
— Тебя бы на мое место… — мрачно выговорил он.
— Меня на твое? А тебя на мое? Да с удовольствием, — сказала я. — Впрочем, ты из этого «Синьора Помидора» тоже можешь не вернуться.
— Вы так думаете? — перешел он от испуга на «вы».
— Просто этот Леша Звягин в свое время подрабатывал беспредельщиком. Была такая милая профессия, да сейчас немножко подзаглохла. Но люди его склада так просто не перековываются. Это тебе не монашка на исповеди в страстной четверг. Ладно, доктор. Мне пора.
— А как же мне быть? — выговорил он. — Идти в этот… в «Помидор» или нет?
— Возьми отпуск, Боря, — помахав ему конвертом, ответила я, — поезжай куда-нибудь отдохнуть. Куда-нибудь на Кипр или Мальорку, я думаю, твои отпускные тебе это позволяют. В общем, скройся из города сегодня же. А если что, позвони вот по этому телефону. Это мой рабочий. В Москве.
— А кого спросить-то? — чуть не плача, выговорил он. — Ты ведь, верно, не эта… не Савельева, а?
— Спроси Марию, — коротко ответила я.
Я покинула клинику поспешно и не оглядываясь. Конверт лежал в сумочке и даже сквозь нее жег бедро. Мне казалось, что кто-то смотрит вслед. Пристально, не мигая. Быть может, это и в самом деле было так. Доктор Сенников? Да едва ли. Сейчас он занят тем, что переваривает случившееся. Я так загрузила беднягу уверениями в неотвратимой опасности, что даже сама начала верить, будто Сенникову что-то угрожает. Впрочем, все ходим под богом и каждому из нас грозит свой дамоклов меч. Так что с этой позиции все было чисто. Другое дело, что у Алексея Звягина могло не быть и намека на то, что я ему приписывала: надавить, расколоть, замочить Сенникова! Быть может, наследничек (а ведь он, верно, метит этой Камилле в мужья) просто приехал ознакомиться с новым владением, к тому же тут работал, жил, а потом и умирал его отец. А с Сенниковым он мог быть знаком и раньше, хотя и не коротко. Да, так оно, судя по всему, и было.
Я остановилась на углу и вдруг, хлопнув ладонью по сумочке, звонко засмеялась. На меня оглянулись прохожие, а какой-то небритый маленький армянин, верно, восприняв мой смех как призыв к действию, подкатился на кривых, как турецкие сабли, ногах и залопотал:
— Э, я Андроник, да. Харощий пагода, э?
Я не видела армянина. Я пробормотала сквозь несколько истерический смех:
— А самое-то приятное во всей этой свистопляске — по счету не заплатила! Три дня на халяву, а! Разорят Сенникова теперь, наверно…
— Э, пачиму так говорищ, — строго налегал сбоку армянин Андроник, — всо заплачу, щьто надо! Ны-ка-кой халява! Пойдем гуляй в рэсторан, да?
Только тут я заметила назойливого сына юга. Но ничего не сказала, а быстрой походкой начала удаляться по внешнему периметру ограды клиники. По направлению к морю. Армянин кричал и сигнализировал мне вслед, как целая команда матросов в авральной ситуации, но я не обращала на него никакого внимания. Я шла до тех пор, пока не оказалась в тихой аллейке. Никого не было. А так как в Сочи мало таких мест на природе, где можно остаться в одиночестве, то я не стала привередничать и искать более гарантированного уединения. Тут горел фонарь, и его свет был достаточно ярок, чтобы разглядеть все, что нужно.
Я вынула из сумочки конверт и разорвала обертку. Сердце подпрыгивало, как подбитая камнем птица. Мне даже в голову не приходило, что, открыв конверт, я могу вынуть оттуда фото совершенно незнакомого мне человека. Или то, что Сенников мог подсунуть мне фотографию своей собачки или хомячка. Или открытку с изображением Пап Буба Диупа, игрока футбольной сборной Сенегала, с восторгом поминаемого Родионом все лето и навязшего в зубах до такой степени, что даже я запомнила это попугайское имя.
Я вытянула фотографию из конверта и глянула.
Человек был совершенно незнаком мне. То есть — я не сразу узнала его, до такой степени невероятным было то, что именно ЕГО фото оказалось в этом конверте. Я смотрела на фотографию и чувствовала, как мороз струится по коже. Нет! Этого решительно не могло быть. Никак не могло быть, потому что не могло быть никогда! Но… я подняла голову к темному небу, и рой мыслей закружился у меня в голове, я едва не потеряла равновесие и не ухнула в растущие под боком кусты. Глупость какая! Я сунула фото обратно в конверт и пошла прочь из аллейки. Угрюмая, последовательная работа шла в мозгу: как, как ЭТО могло произойти?
Дойдя до ярко освещенной витрины магазина, я вынула конверт и снова извлекла фото. Теперь оно было освещено настолько ярко, что не оставалось сомнений: я не ошиблась. То, что в аллейке могло было быть списано на изъяны освещения, теперь не имело права на существование. Ошибки быть не могло. Это был именно ОН.
И чем дольше я думала об этом человеке, тем больше понимала, что ситуация проясняется для меня и что многое становится на свое место с беспощадной и неотвратимой легкостью.
Из Сочи я улетала через два дня. В свете новых соображений, возникших у меня в связи с получением от Сенникова роковой фотографии, я провела в городе еще два часа. Преимущественно в частном секторе. Наконец, посчитав работу на этом фронте выполненной, я взяла авиабилеты обратно в Москву.
Кстати, выяснилось, что я сохранила такое вредное для человека моей профессии качество, как совесть. Я позвонила в клинику и попросила пригласить к телефону доктора Сенникова. Оказалось, что он уволился. Правда, мне посоветовали позвонить ему домой, и в результате нескольких звонков у меня оказался номер сенниковского сотового.
— Привет, Боря, — сказала я, — ты, значит, и вовсе ушел с работы?..
— Кто это? — Голос звучал всполошенно.
— Это тебя беспокоит твоя недавняя пациентка. Я, кажется, не заплатила за три дня содержания в клинике?
Он закашлялся.
— Да, я помню, — сказал он тихо. — Кстати, ты оказалась совершенно права.
— Что, Звягин тебя все-таки выловил и угрожал?
— Лучше бы он угрожал. Он дал мне на попечение свою мымру. Эту Камиллу. Она опять приперлась пьяная. Заявила, что ей нужно увеличить грудь, а если ей не понравится, то этот силикон мне в задницу зальют. Так и пообещали. А главврач, видно, сильно их опасается, потому как не вмешивается. Так что даже хорошо, что ты меня так… огорошила. Сам бы я ни за что… да. Это же как в анекдоте: хорек птица гордая, пока не пнешь — не полетит. Я бы с насиженного места ни за что не стронулся бы, даже после того, как Звягин мне по пьянке заявил, что я, верно, и зарезал его отца, чтобы место занять. И попросил на глаза не попадаться. А что, правда, этой дуре большое состояние отошло? — после паузы спросил он. — Этой… Камилле Романовне?
— Некоторые зовут ее Кобылой Барановной, — сухо отозвалась я. — А насчет наследства — правда. Она у нас, как верная супруга, по контракту отхватила.
— Везет же дурам, — сказал он и положил трубку.
На этом наш диалог прервался. Откровенно говоря, как я ни кляла себя за глупость, все равно не могла отделаться от угрызений совести. Дескать, испортила доктору Боре жизнь.
…Сванидзе встречал меня в аэропорту. Верно, дела в самом деле шли у него неважно, если он находил время для поездки в аэропорт и — оправдания для траты этого времени. Он ссутулился еще больше, длинный нос вытянулся, щеки, напротив, втянулись, и он стал похож на большую, преждевременно одряхлевшую хищную птицу.