Страница 54 из 87
Мужчина повалился на диван, широко раскинув ноги. В кадр попало его побледневшее от наслаждения лицо. Прядь темных волос прилипла к мокрому лбу. Он тяжело дышал, двигаясь всем телом — хороших таких античных пропорций. На вид мужчине было лет тридцать, и камера надолго прилипла к его лицу, показывая крупным планом то рот, то гладко выбритый подбородок, то несколько длинноватый нос, то большие глаза с короткими темными ресницами, то полоску белых зубов, перламутрово сверкающих под немного вздернутой верхней губой.
— Давай еще, — прошелестел голос не попавшей в кадр женщины, и тотчас же она попала в фокус. Узкой ладонью она растирала свою грудь с набухшими сосками, и в формате этой груди размера этак третьего с половиной, а то и четвертого, пальцы казались особенно тонкими и хрупкими.
— Не, пока не-а, — односложно отвечал мужчина. — Ты прямо как эта… как их… суккуб.
— Сук-ка… кто? — выговорила женщина, и на ее лицо легла тень недоумения. — Ты что такое сказал?
— Обиделась, что ли? Ты не то подумала. Суккуб — это такое… ну, вроде черта, только красивого и женского пола. Она, суккуб, значит, нападает на мужиков, ну и затрахивает их до смерти…
Та улыбнулась довольно:
— А, ну… тогда другое дело. Сук-куб. Это я…
На этом запись оканчивалась. Я вынула из камеры мини-диск, на котором была записана приведенная выше сценка, и осторожно уложила в свою сумочку. Откровенно говоря, я была в шоке. Нет, не от записи — на своем веку мне приходилось видеть сценки куда похлеще, — нет, от того, где я нашла ЭТО. В столе у семилетнего мальчика. Кто эти люди, если он хранил камеру под ключом и диска из нее не вынимал?
Если говорить честно, мое настроение резко испортилось. Пропал тот злой и веселый кураж, который навеяли эти злоключения со стрелой, мертвецом и перчаткой на пружинке. Происходящее перестало быть забавным.
Я механически вставила перчатку на прежнее место, приведя в действие механизм зарядки. Захлопнула гроб с пластиковым мертвецом. Вставила стрелу в арбалет и прицепила пусковую ниточку к двери. Впрочем, нет. Прицепить я не успела. Из громадного зала, где остались Клепины, вдруг послышался грохот, чей-то писк, а потом все потонуло в раскатах мощного баса:
— Мать вашу, урррроды!! Я что, епта, зря вам баблосы отстегиваю? Где он, епта? Че ты на меня выпялился, чмондрик, бля? Где, бля, Илюха, спрашиваю? Где сын, епта?
5
Я приложила щеку к прохладной поверхности двери. Только этого мне еще и не хватало. Семейный скандал! И несложно было догадаться, кому принадлежал тот рокочущий бас, что разрывал сейчас в клочья кроткую тишину, царившую в квартире. Бас принадлежал хозяину квартиры, Ивану Алексеевичу Сереброву. И в этом не могло оставаться никаких сомнений.
— Ваня, я хотела тебе сказать… — послышалось жалкое лепетание Ноябрины Михайловны. — Тут такое…
— Какое? Вы что, опять отвезли его к себе, в ваше вонючее Черкизово? Говорил я, чтобы мальчишка туда ни ногой! Понятно тебе, Нонка? Не нравится ему в вашем убожестве, а вы все туда же!
— Иван Алексеевич, но мы… — послышался сиплый голос Алексаши, но хозяин дома обрушился на того всей лавиной своего грохочущего баса:
— Что-о? И ты еще взялся квакать? На тебя что, гимнастический козел упал на разминке, что ли?
— Я больше не работаю учителем в…
— Ну, значит, какой-то другой козел! Впрочем, не будем о козлах… с меня и тебя одного, Клепин, хватает. Я же сказал: никуда мальчишку без присмотра не отправлять!! Я ясно ведь сказал, так, дура? Тебе, Нонка, говорю! Что на меня пялишься, тупая овца?
Откровенно говоря, создавалось такое впечатление, что я попала на съемки скандального ток-шоу «Окна» с Дмитрием Нагиевым. Впрочем, на «Окна» привлекались актерские силы, артисты сшибают халтурку и приработок к не ахти какому театральному окладу. А тут все было вживую.
Я осторожно выскользнула из комнаты Илюши, ловко прикрепив ниточку к двери так, что она огорошила бы еще так любого вошедшего. Оказавшись в громадном холле, я остановилась у стены, все еще никем не замеченная, и рассмотрела вновь пришедших.
Иван Алексеевич Серебров оказался могучим мужчиной под два метра ростом, в просторных синих джинсах и серой толстовке, поверх которой по-тинейджерски, на шнурке, болтался мобильник. Очевидно, Иван Алексеевич ездил в Германию по неформальным вопросам, потому и не надел деловой прикид. Впрочем, и без того он выглядел чрезвычайно внушительно. Под толстовкой легко угадывался мощный торс. Литая шея бугрилась мускулами. Обширное лицо с широко расставленными глазами и мощным подбородком излучало грубую силу и властность. Но почему-то, несмотря на все братковские атрибуты, Серебров не выглядел этаким «быком». Было в его облике что-то значительное, солидное, харизматическое, что не давало возможности числить его обычным бандитом, ныне удачно попавшим в волну легализованного бизнеса и вынужденно сменившим братковские замашки и жизнь «по понятиям» на деловой костюм и безнес по-европейски.
Иван Алексеевич, чуть прихрамывая, надвигался на Клепиных, сжавшихся в углу дивана, и проревел:
— В общем, так, уроды!! Если через пять минут мальчишка не будет здесь, то — вы меня знаете!
Ноябрина Михайловна переполошенно задергалась. Рыхлый подбородок бессильно распустился на три дряблых жировых складки. Она хотела что-то сказать, но язык явно ее не слушался.
— Да ладно тебе, Ваня, — раздался довольно низкий женский голос, и я увидела высокую, почти с Ивана Алексеевича (хоть и на десятисантиметровых каблуках), девицу в деловом сером брючном костюмчике. У нее было преувеличенно бледное лицо, чуть раскосые глаза и большой капризный рот.
— Что ты пристал к своим лошкам? — произнесла она. — Да никуда он не денется, твой Илюшка. Где-нибудь в автоматы режется со своим придурочным дружком Маратом.
…Я не узнала ее сразу. Макияж сильно меняет женщину, а на том мини-диске она была без макияжа. Но как только она заговорила, я узнала ее. Увидела родинку над губой. Да, это она. Та развратная дамочка, которую ее любовник-красавчик аллегорически именовал суккубом.
— Хо-одит где-нибудь, — тягуче повторила она, растягивая гласные. — Поехали лучше, Ваня, куда-нибудь в сауну. Я уста-ала с дороги. Ну Ваня-а!..
— Молчи, Камиллка, — буркнул Серебров, — не лезь не в свое дело! Я лучше знаю.
— Да-а, — с уже знакомыми мне обиженными интонациями протянула та и села в кресло. После этого она потеряла к происходящему всякий интерес, начав рассматривать свои ногти с таким неподдельным вниманием, словно она видела их в первый раз.
— Так я жду, — сказал Серебров. — Что молчите? Я вам помолчу!!! — вдруг взревел он и, схватив попавшую ему под руку керамическую вазу, швырнул ее о стену над головами Клепиных с такой силой, что несчастный сосуд буквально растерло в порошок. Головы бедного семейства осыпало керамическим крошевом и мелкими осколками. Ноябрина Михайловна нервически вскрикнула, а Алексаша, наверно, вспомнив, что биологически он мужчина, нерешительно приподнялся навстречу разгневанному хозяину дома.
Впрочем, ближайшее будущее показало, что этот маневр был излишним. Серебров поднял громадный кулак и коротко, совершенно без замаха, ткнул в лоб Алексаши. Однако и этого мизерного усилия хватило, чтобы несчастного Клепина сорвало с места, раскрутило вокруг собственной оси и хорошенько приложило о стену.
Алексаша, оглушенный, рухнул на пол. Ноябрина Михайловна задрожала всем телом и, вытянувшись, упала в обморок. То есть — она упала бы в буквальном смысле, если бы уже не полулежала на диване. А так — она только лишилась чувств и закатила глаза.
Игнат, единственный из семейства бедных родственников сохранявший сознание, закусил нижнюю губу и мелко дрожал. По его лбу градом тек пот. Идиотский полосатый, с красным помпоном тапок свалился с ноги и обнажил бинт, которым была перетянута лодыжка Игната.
Я поняла, что и так промедлила.
Я отделилась от стены и произнесла: