Страница 52 из 87
Я набрала на домофоне серебровского подъезда номер квартиры, и мне ответил дрожащий басок, в котором я немедля узнала голос попутчика по купе — железнозубого Алексашу:
— Да, слушаю.
— Александр, это Мария…
— Да-да!.. — не давая мне закончить, обрадованно воскликнул он. — Мы все вас ждем. Открываю.
Я поднялась на второй этаж и остановилась перед огромной металлической дверью. Тренированный глаз поймал искусно замаскированную мини-видеокамеру, вмурованную в верхний косяк двери. По всей видимости, Иван Алексеевич понимал пословицу «Мой дом — моя крепость» до плачевной буквальности, потому что высившуюся передо мной дверь, начиненную к тому же хитроумной электроникой, едва ли смог бы преодолеть даже самый хитроумный квартирный вор.
Квартира Сереброва поражала своими размерами. Очевидно, раньше это была не одна, а две или несколько квартир, которые были скуплены богатым Сильвером и превращены в одно большое место жительства. Иван Алексеевич, надо полагать, питал неодолимое отвращение к разного рода стенам, потому что практически все переборки и простенки были снесены, что делало квартиру похожей на один огромный зал. Только кухня и ванные-туалетные комнаты располагались, что называется, сепаратно. Да еще три спальни. Прочая часть квартиры, от вешалки до роскошного домашнего кинотеатра у дальней стены, было единым пространством.
В углу, на огромном белом диване-аэродроме, сидело все семейство Клепиных. Они походили на забитых серых мышек, попавших в обиталище кота в отсутствие хозяина. Открывший мне дверь Алексаша (сказать «глава семьи» как-то не поворачивался язык) тотчас же вернулся в угол гимнастической трусцой.
— Так, значит, — произнесла я, оглядывая евроквартиру. — Разрешите, я с вами присяду.
Хотя места на диване было еще более чем достаточно, Ноябрина Михайловна толкнула локтем в бок своего бессловесного отпрыска Игната и пробормотала поездной скороговоркой:
— Подвинься! Подвинься, говорю!
— А?
— Пересядь в угол… расселся.
— А-а…
Я с трудом сдержала усмешку. Алексаша буравил меня взглядом и старательно вращал глазами, очевидно, стараясь придать своему лицу наибольшую озабоченность. Но никакие гримасы не могли скрыть его истинного душевного состояния: супруг Ноябрины Михайловны был перепуган до отупения.
— Ну что же, — произнесла я, — уютное тут местечко. Хорошо устроились.
— Да это не мы устроились, — торопливо пояснила Ноябрина Михайловна, словно боясь ввести меня в заблуждение, — это Иван… это он хорошо устроился. Вот. А мы… мы живем в тридцатиэтажке на Большой Черкизовской… около стадиона… этого…
— «Локомотив», — подсказал Игнат, болтая ногой, на которой красовался редкой нелепости и аляповатости тапок — полосатый с красным помпоном. — «Локомотив».
— Да-да. Так. Там. А тут… тут Иван… он…
— Ноябрина Михайловна, — прервала я быссмысленное лопотание Клепиной, — вы не отказались от мысли, что Илья может вас разыгрывать? Кажется, вы упоминали, что Илья мальчик… гм… увлекающийся. Вы говорили, что случаи подобных исчезновений, оказывающихся розыгрышами, уже были. Не так ли?
— Да-да. В прошлом году, например. Иван точно так же уезжал куда-то в заграницу… да-да. Илюша убежал из дому, а потом нам позвонили вот сюда и таким… деланым басом потребовали прийти ночью в Филевский парк, назвали условленное место и сумму, которую мы должны были с собой принести. Очень большую сумму. Почти такую же, как у вас в авансе… восемьсот долларов, что ли.
Я кивнула с самым серьезным видом: действительно, для семейства Клепиных и восемьсот долларов могли встать в большую проблему.
— И вы ходили?
Она замотала головой. Овечьи кудряшки, накрученные по древнему советскому методу, бигудями, расплескались по плечам. Толстое кроткое лицо Ноябрины Михайловны выражало смятение:
— Нет, нет. Мы не ходили. У Ивана есть определитель номера… Игнат случайно взглянул и увидел, что звонят из нашей собственной квартиры на Большой Черкизовской. Мы немедленно туда поехали и застали там Илюшу и его дружка, Марата. Марату — тринадцать, он на пять с половиной лет старше. Когда мы спрашивали, зачем они это делали, они только заливались хохотом… бессмысленным таким хохотом. Мне показалось, — Клепина зажмурила глаза и вжала голову в плечи, словно вот-вот ожидая удара, — мне показалось, что они были… не пьяные, а какие-то… Словно… вот! — выдохнула она. — У них на диване лежало зеркальце, а на нем была рассыпана соль… или сахар.
— Почему вы решили, что это соль? Или сахар?
Клепина недоуменно взглянула на меня:
— А что же? Белый… соль или сахар… ну, может, сода.
Я не стала говорить, что соль, сахар или сода на зеркальце — вообще-то довольно редкое зрелище, особенно если учесть, что есть еще один белый порошок, в противоположность вышеназванным довольно часто насыпаемый на зеркальную поверхность. Конечно, этот порошок и восьми-, а также тринадцатилетний ребята — сочетание дикое и противоестественное. Но отпрыски богатых семей, чье воспитание пущено на самотек, способны на многое. Даже — на пробное употребление кокаина в восемь неполных лет.
— Сода, — машинально проговорила я, — хорошо. Ноябрина Михайловна, я могу пройти в комнату Ильи?
Надо было видеть, как она заерзала, покраснела и заморгала. Лицо же Алексаши густо побагровело. Один Игнат, топорное существо, сидел неподвижно и, кажется, не очень входил в суть происходящего.
— В комнату… в Илюшину… комнату? — переспросила Ноябрина Михайловна. — Но… знаете… а это необходимо, М-мария?
— Совершенно необходимо, — заверила я. — Быть может, после осмотра комнаты я даже скажу вам, кто мог быть причастен к исчезновению Илюши или же этот милый ребенок в очередной раз вас мистифицирует.
— Просто мы никогда не входим в комнату Ильи, — залпом выпалила Ноябрина Михайловна. — Иван запрещает, да мы и сами как-то… не рвемся. Знаете… у него такой изощренный ум… что просто страшно.
— У Ивана?
— Нет. У Илюши. Он постоянно что-то придумывает… я даже боюсь. Мы стараемся никогда не оставаться с Илюшей наедине. Поодиночке не приезжаем, только все вместе. Мало ли… что… мало ли что, я говорю.
Я сухо кивнула и повторила скорее утвердительным, нежели вопросительным тоном:
— Так я могу войти в его комнату?
— Да… пожалуйста. Но только…
— Что?
— Осторожнее, я вас умоляю.
— Да я там ничего не помну и не испорчу.
— Главное, чтобы вас там… — вдруг бухнул молчавший до сей поры Игнат, — чтобы вас там не помяли и не испортили. Вот.
— Игнат! — возмущенно возопила мать семейства Клепиных и в очередной раз протаранила своим увесистым локтем грудную клетку сынка.
— Там еще кто-то есть? — поинтересовалась я.
— Нет, но…
Я не стала слушать дальнейших разглагольствований Клепиных. По своему кратковременному, но уже насыщенному опыту общения с представителями этого семейства я поняла, что толку и смысла из их нытья не вытянешь, бесполезно. И я направилась к внушительной отлакированной двери с филенками из волнистого туманного стекла.
Именно на нее указывал подрагивающий сосисочный палец г-жи Клепиной.
Я повернула ручку в виде оскаленной львиной головы и потянула дверь на себя. Потянуло жженой тканью и какими-то химикатами. Я вошла в комнату.
Жжжих!!!
…Если бы не моя реакция, не миновать здоровенного синяка на лице или того хуже — выбитого глаза. Я едва успела присесть, над моей головой прожужжала и гулко ударила в дверную панель стрела с массивным резиновым наконечником. Сила удара была такова, что на поверхности двери образовалась небольшая вмятина.
— Милый ребенок, ничего не скажешь!.. — выговорила я, присев на пол и оттуда разглядывая, при помощи какого хитроумного устройства, нитью соединенного с дверью, был совершен пуск этой стрелы. Если это сделал сам Илюша, то можно было только подивиться смекалке этого дитяти. Неудивительно, что рыхлые Клепины панически боялись входить в комнату воспитанника.