Страница 66 из 87
— Вам нехорошо?
— Нет, все нормально, — выдохнул Уилсон. — Просто судорога. Уже проходит. — Он медленно выпрямился. — Может быть, Коули справедливо называет меня девчонкой.
Девлин взяла его за руку.
— Я так не думаю. — Потянув боксера за собой, она позвала: — Пойдем…
Приведя его в комнату Коули, Девлин раздела боксера и уложила на заплесневелый матрас. Затем стала раздеваться сама, а Уилсон молча следил. Девлин никогда прежде ничего подобного не испытывала. Она не стеснялась, не стыдилась и не демонстрировала себя. Даже не была возбуждена, как, например, сегодня утром с Клейном; сексуальность происходящего была какой-то совершенно особой: Девлин будто исполняла некий древний ритуал. Наблюдая за лицом Уилсона, она чувствовала, что не только желанна, но и ценна и уважаема им как человек и как друг. Она представляет сейчас больше, чем саму себя. Девлин опустилась на Уилсона, оседлав его бедра; взяв в руку член, она сжала его: он был тверд, как дерево. Боксер застонал и, закрыв глаза, подался назад, словно от боли. На кончике головки члена выступила жемчужная капелька, и Девлин поняла, что Уилсон, по-видимому, очень давно не знал женщины и кончит слишком быстро. Заниматься любовью без соответствующих средств было небезопасно, но в таких условиях беспокоиться об этом просто смешно, да и слишком сильно было желание сделать Уилсону подарок… Свободной рукой Девлин раздвинула губки и осторожно, стараясь не побеспокоить рану боксера, опустилась на него. Первый дюйм Уилсона скользнул в нее, и боксер, задохнувшись, вцепился пальцами в матрас.
— Полегче, полегче, — взмолился он.
Девлин остановилась, чувствуя, как увлажняется влагалище. Она слегка приподнялась, придерживая член Уилсона рукой, а затем опустилась неторопливо и уверенно. Уилсон вскрикнул и подался к ней: схватив женщину за талию обеими руками, он потянул ее на себя, вонзаясь в нее до предела. Девлин сжала его в объятиях, и внезапно боксер выгнулся дугой. Девлин ощутила, как он мощно кончает. Женщина закинула руки ему за голову и прижала к своей груди. Ощущая самопроизвольные спазмы мужчины, она почувствовала, как ее захлестывает волна нежности; Уилсон, казалось, будет биться в оргазме вечно. Но он обмяк и, закрыв глаза, откинулся на матрас.
Девлин слезла с него и прилегла рядом, положив голову на грудь боксера. Ей хотелось узнать, о чем сейчас думает Уилсон, не разочарован ли он, не чувствует ли стыда за то, что так быстро кончил. Мужчина обнял ее рукой за плечи и притянул к себе. Объятия Уилсона становились все сильнее и сильнее; его пальцы вонзились в плоть Девлин, и та на секунду испугалась, но затем, даже не видя лица боксера, поняла, что он просто тихо плачет, прячась от нее.
Девлин, ни слова не говоря и не поднимая глаз, уткнулась ему в грудь. Она молча лежала рядом и, притворяясь, что ничего не замечает, размышляла над волшебством всего происходящего, в то же время всей душой понимая тайный смысл, понимая, что значила она сама для Уилсона, Коули, Клейна, для всех этих мужчин, чьи истерзанные души и тела принимали страдания, никому не показывая своих мучений, и только теперь, рядом с женщиной, срывались. В ней проснулось странное ощущение того, что она являет собой не только себя, что она более, чем Девлин, даже более, чем обычная женщина: она сочетала в себе все, чего желали эти мужчины и чего они были лишены, все, что они могли бы иметь и не имели. Она была тем, что помогло бы этим обделенным людям почувствовать себя мужчинами, которые могли не только трахать, тем более что по-настоящему трахаться они и не могли, но и защищать, хотя и защитить ее они были не в силах; могли быть сильными, хотя и были слабыми, могли гордиться собой, хотя у них было больше причин для стыда; могли, наконец, любить, хотя все, что их окружало, провоцировало только ненависть. Впрочем, возможно, эта окружавшая их ненависть и помогала им сильнее любить… Рассуждая о ненависти, Девлин вспомнила о Грауэрхолъце и почувствовала, что даже он, Грауэрхольц, в кривом зеркале, в перевернутом негативе своей злобы, нуждался в ней так же, как и остальные. В эту минуту у нее не было ненависти к Грауэрхольцу — сейчас она думала лишь о том, что связывало только их двоих, и не боялась того, что он хотел с ней сделать, поскольку в ней он видел то, чего был лишен сам, и Девлин приняла эту ужасную сторону натуры так же, как принимала в ней и все хорошее. Она при случае убила бы Грауэрхольца за себя и за своих друзей, но ненавидеть или бояться его она уже не могла. В момент озарения Девлин осознала, что постигла мужчин так, как не была способна раньше, узнала нечто, не поддающееся научному анализу, вопреки всем ее прежним стараниям; то, что нельзя передать словами или описать на бумаге. Это каким-то образом связано с мужской и женской природой и тем неуловимым, что объединяло и разделяло эти столь разные ипостаси человека. Этого хватило, чтобы хоть ненадолго преодолеть разделяющую их пропасть. Теперь Девлин могла ответить на вопрос Галиндеса, а прежде и многих других: почему она решила поработать в Государственном исправительном учреждении „Зеленая Речка“. Теперь ясно, что привело ее сюда, но объяснить это кому-либо другому она бы не смогла.
— С вами все в порядке? — спросил Уилсон.
— Да, — ответила Девлин. — Все отлично.
— Думаю, нам лучше поскорее вернуться.
Не глядя друг на друга, они торопливо оделись. Они так ни разу и не поцеловались, но это уже не волновало Девлин. Выползая из своей норы, они с Уилсоном встретились глазами, и Девлин улыбнулась боксеру. Уилсон тряхнул головой и улыбнулся в ответ.
— Говорил мне Коули, что вы стерва. А я-то, дурак, ему не верил!..
— А мне он говорил, что вы мудак, — сообщила Девлин.
— Сдается мне, этот Коули здорово разбирается в людях… Спасибо, Девлин.
— И вам спасибо…
Уилсон пристально смотрел на нее, пока не сообразил, что она имела в виду. Затем кивнул и выбрался из каморки.
— А на кой черт Коули вообще оборудовал это место?
По пути назад Девлин разъяснила Уилсону план бегства, который Коули так и не претворил в жизнь, и Уилсон нашел план вполне реальным. На первом этаже из дверей палаты Крокетта к ним навстречу вышел, прихрамывая, Дино Бейнс — один из больных СПИДом.
— Винни Лопес говорит, что они принесли на крыльцо оборудование для резки металла…
Девлин распахнула дверь в кабинет. Коули по-прежнему сидел в очках за своим столом, уткнувшись в журнал перед собой. Он даже не поднял глаз.
— Коули, — окликнула его Девлин.
Негр поставил указательный палец на строчку, которую читал, и поднял голову.
— Две — две! — опечатки на третьей странице! О чем думают эти хреновы издатели? Неужели эти великие и могучие спецы ни фига не понимают в своем деле?..
— Грауэрхольц вернулся, — сказала Девлин. — Лопес сообщил, что они принесли газовый резак.
Коули с благоговением закрыл журнал, аккуратно убрал его в ящик стола и встал.
— Ну, пошли взглянем, — произнес он. — До тех пор пока не дочитаю, сюда не войдет ни один из этих козлов.
Его взгляд упал на брюки Девлин, затем вскинулся к лицу: девушка почувствовала, что неудержимо краснеет. Помрачнев, Коули неприязненно перевел глаза на Уилсона. Сняв очки, негр вышел из-за стола.
Девлин, глянув на себя, обнаружила три незастегнутые пуговицы на джинсах. Пока она трудилась над ними, Коули, не оборачиваясь, вышел в коридор. Девлин обменялась взглядом с Уилсоном и потащилась за Коули.
Они вышли через внутреннюю деревянную дверь, перешагнули через свернутый пожарный шланг и остановились перед сплошной стальной дверью. Коули отодвинул заслонку и заглянул в смотровое оконце.
— Мать твою!.. — выругался он и выпрямился.
Девлин склонилась к глазку: в конце коридора, за стальной решеткой. Грауэрхольц наблюдал за двумя головорезами, втаскивавшими тележку с газовыми баллонами. Третий бандит нес газовый резак, присоединенный к двойному шлангу, идущему от головок баллонов. Грауэрхольц взглянул прямо на Девлин; его левый глаз так и остался намертво заклеенным.