Страница 38 из 46
Направляясь к бару, я прошел всего в трех футах от маленького, тщедушного человечка, одетого в больничный халат, он был на костылях, нога в гипсе, челюсть перебинтована. Это, конечно, был Шедоу, который использовал сломанную лодыжку и вывихнутую челюсть в качестве атрибутов маскарадного костюма. Шедоу идеально соответствовал празднику Хэллоуин; он был тощим, бледным и анемичным, как будто только что вырвался из объятий вампиров.
Я передернул плечами. Не стоило рассказывать, что еще скрывалось под этими маскарадными костюмами, красками и гримом, мне с лихвой хватило увиденного, мои нервы уже оголились, как очищенные артишоки. Вполне естественная реакция, если учесть, что разгадки нескольких дюжин нераскрытых преступлений находились здесь, в этой комнате. Конечно, не все выглядело так уродливо. Среди гостей находилась одна девица с пышными формами, которая явилась на бал в костюме Евы. И еще была парочка местных стриптизерок, одетых так, чтобы платья не мешали использовать их по назначению. Я ускорил шаги, ощущая острую потребность промочить горло. За стойкой бара стоял мастер своего дела, который быстро разбавил по моей просьбе бурбон водой, но бурбон преобладал в этой смеси.
Справа от меня грохотал оркестр. За ним, у дальней стены, широкая лестница вела на второй этаж, по ней я поднимался в свой предыдущий визит. Наверху находился кабинет Квина и его сейф, который мне предстоит вскрыть — я посмотрел на часы — приблизительно через сорок минут. Так что надо чем-то занять эти сорок минут. Посмотрев еще раз наверх, я похолодел, все клетки моей нервной системы пришли в состояние боевой готовности. Подняв глаза, я увидел бледную, одутловатую физиономию Фрэнка Квина. Мне показалось, что он смотрит прямо на меня.
Сегодня он выглядел хуже, чем обычно: еще больше дряблых складок свисало g лицевых костей, губы казались еще краснее, а глазки — еще меньше. Он походил на карикатуру, как будто за этой уродливой маской скрывалось лицо нормального человека. И в ту секунду, когда мне показалось, что он смотрит на меня, я ощутил себя беззащитным, выставленным на всеобщее обозрение.
Но тут он захихикал и указал на кого-то или на что-то за моей спиной. Так что не я привлек его внимание.
На одну-две секунды я забыл, что надежно укрыт синими бровями и носом, бело-красным гримом и моим балахоном с тремя пуговицами. Кто мог подумать, что Шелл Скотт, одетый клоуном, явился на бал. Если бы Квин и заподозрил, что я могу оказаться здесь, едва ли он догадался бы, что на мне костюм циркового артиста. Эта мысль успокоила меня, дыхание мое выровнялось. Но я решил, несмотря на свою прекрасную маскировку, держаться все же подальше от Квина.
Квин был облачен в роскошное одеяние и, очевидно, представлял Генриха Восьмого или какого-то другого короля. Отвернувшись в сторону, он заговорил с пухленькой девицей, стоявшей рядом. Я обвел глазами комнату. И увидел очень интересную группу, направлявшуюся к бару, где я так уютно устроился; группа эта состояла из троих мужчин и трех женщин. На одной из женщин было роскошное манто из голубой норки, доходившее ей до самых лодыжек. Только по этому манто я мог бы догадаться, что мужчины, сопровождавшие ее, — Фарго, Блистер и Спиди Гонсалес. Клинообразная грудь и дородные плечи сделали бы Фарго неузнаваемым, не говоря о том, что на нем не было маски и его большой, загнутый книзу нос, напоминавший клюв, неопровержимо изобличал его. Он был одет пиратом, черная повязка закрывала один глаз — правый глаз, который я, кажется, серьезно повредил прошлой ночью, когда Джей выводил меня из «Гардения-Рум».
Блистер облачился в хирургический халат, на шее болтался стетоскоп, а рот и уродливый нос прикрывала белая повязка, которая эффективно скрывала более серьезные увечья, полученные от меня. Спиди, самый низенький в этой троице, щеголял в украшенном блестками костюме матадора, и, наверное, все, кроме меня, считали его неотразимым. Общество этих громил не прибавило бы мне здоровья, в прошлом они доставили мне немало хлопот.
Между тем все шестеро направлялись прямо ко мне, взяв курс на бар. Если их одолевала жажда, бар становился для меня слишком опасным местом. Я сделал последний глоток и соскользнул с высокого табурета. Вся компания уже подошла к бару, окружив меня со всех сторон; они заказывали выпивку, девицы хихикали, а мужчины фыркали, вспоминая добрые старые времена. Две девицы заказали по «Стингеру», а Вава Вуум — мартини. Фарго пил чистое виски, а Блистер и Спиди — бурбон.
Я старался не думать о том, что сделают со мной эти гориллы, если обнаружат, что я — Шелл Скотт. Вдруг белокурая Вава, кутавшаяся в норковое манто, обратила на меня внимание и заверещала:
— Ууу! Поглядите, какой забавный клоун!
Мне стало нехорошо. Фарго отвернул нос в сторону, чтобы он не мешал смотреть на меня, а Блистер окинул меня мрачным взглядом.
— Потрясный костюм, парень, — сказал Спиди. — Так намазался, что не поймешь, кто ты такой.
— Послушай, красавчик, — обратилась ко мне блондинка, — назови нам свое имя, а?
Я отпрыгнул от них, потом сделал еще один небольшой прыжок, потом очень длинный прыжок и затесался в толпе, а блондинка вопила:
— Ух ты, какой он забавный, правда?
«Заткнись ты!» — подумал я, добавив к этому несколько нелестных слов в ее адрес. По крайней мере, эта банда не отправилась вслед за мной выяснять, кто же такой этот забавный клоун. «Если эта блондинка выпьет еще пару стаканчиков, — мрачно подумал я, — неизвестно, что она выкинет».
После этого происшествия я постарался не задерживаться подолгу на одном месте. Слонялся по залу, улавливая обрывки разговоров весело болтающих мужчин и женщин и с нетерпением ожидая назначенного срока. В девять часов, как мы договаривались, миссис Квин должна отправить своего супруга наверх, в его кабинет. Но я начинал волноваться — по другой причине. Я еще не видел миссис Квин. Если она обманом завлекла меня сюда или вообще не собиралась появляться на балу, мне крышка. Я продолжал свое турне среди разноцветных костюмов и масок, зал уже заполнился, все приглашенные собрались. Это означало, что здесь находится сто приглашенных плюс их жены, любовницы или подружки, приехавшие вместе с ними на праздничный вечер.
Проходя мимо них, я слышал отдельные слова, обрывки фраз и предложений:
— Айки поймали в Цинциннати, но он получил только восемь месяцев отсидки...
— ...два раза выстрелил ему в голову. Прикончил его на месте.
— Прикончил, говоришь? Что ж, такова жизнь!
— Они все слетелись туда как мухи на мед, когда ворвалась полиция, но Лулу переговорил с сержантом, тот ему: ну, ты сейчас сдохнешь, а он...
Мне хотелось остановиться, чтобы услышать конец фразы, но, заметив поблизости Малыша Хэла и Пиццу Джима, я поспешил ретироваться.
Когда я проходил мимо, Джим рассказывал:
— ...и Шедоу. Похоже, нам больше не видать Папашу Райена — теперь уже бывшего Папашу Райена.
А Хэл переспросил:
— Бывшего? Ты что хочешь сказать? Что он опоздал? Он даже не придет...
Я поспешил отойти подальше, чутко прислушиваясь и приглядываясь к происходящему вокруг меня. И наконец, когда до девяти часов оставалось несколько минут, я увидел миссис Фрэнк Квин. Она была в длинном, до полу, белом платье, на руках — длинные белые перчатки, и какие-то белые перышки украшали ее волосы, как будто их посыпали перхотью. На шее красовалось массивное, тяжелое ожерелье, испускающее яркие лучи; она говорила мне, что это бриллианты. Теперь понятно, почему ее муж предпочитал хранить это ожерелье под замком в своем сейфе, а не выставлять на всеобщее обозрение. Особенно среди столь ловких на руку гостей.
Но бриллиантовое ожерелье свидетельствовало о том, что миссис Квин не отказалась от нашего сотрудничества. Мысль об этом да еще тот факт, что меня никто не узнал, подняли настроение и придали мне новые силы, — я внезапно успокоился и расслабился. Меня переполняла вновь обретенная уверенность в себе, и необоснованное ощущение безопасности приятно согревало душу. Меня забавляла мысль, что волей случая я оказался среди невероятного сборища воров и убийц, такой большой банды мне еще не приходилось видеть. Кого здесь только не было: фальшивомонетчики и мелкие воришки, мошенники и убийцы. В этом зале собрались представители преступных синдикатов, мафии, банд, подонки из рэкета, наследники Аль Капоне и Диллинджера, — все те, кто олицетворял тупую, безмозглую силу. А я брожу, живой и невредимый, среди сотни самых жестоких и опасных преступников Лос-Анджелеса; как минимум, половина из них с громадным удовольствием пристрелила бы меня, и я даже гордился этим.