Страница 37 из 46
— Ты такой храбрый, Шелл. Только очень мужественный человек решился бы отправиться туда... Просто не знаю, что бы я без тебя делала.
Только начал я размышлять, как же у меня хватило совести в чем-то упрекать Дорис, как ее лицо оказалось всего в шести дюймах от моего, и она умолкла, а я перестал размышлять и сам придвинулся к ней. Пора было от размышлений переходить к действиям. Она перехватила меня на полпути, а если Дорис перехватила инициативу, то получишь в результате только половину того, на что рассчитывал. В следующее мгновение все закрутилось в вихре неразборчивых слов, ласковых рук, полуприкрытых голубых глаз, пламенеющих волос, я уже ничего не соображал, наши губы сами собой слились в поцелуе, но это безумие продолжалось не больше минуты. Конечно, не прошло и двух минут, хотя мне казалось, что время остановилось. Но затем она снова уперлась руками мне в грудь, отодвигаясь подальше.
— Что ты делаешь? — спросил я.
— Тебе надо идти, Шелл. Я не могу... мы не должны... Просто тебе пора идти, Шелл.
Я чувствовал себя так, будто на меня вылили стакан холодной воды. «Черт возьми, — подумал я, — не может вечно повторяться одно и то же. Должно быть, я неправильно веду себя. Нет, не то, — я недостаточно плохо веду себя».
— Дорис, — позвал я, — Дорис!
— Тебе пора идти, Шелл.
Я вскочил на ноги. Ладно, идти так идти. Кто я такой, чтобы приставать к даме? Я постоял, стиснув зубы, потом спотыкаясь побрел к двери, как Франкенштейн, ослепленный впервые увиденным светом. Но Дорис остановила меня.
— Шелл, — позвала она, — дорогой...
Она ни разу не называла меня «дорогим». Называла по имени или просто на «ты» — как только что: «Тебе пора идти», — но никогда не называла «дорогим». Настроение мое улучшилось. Я остановился, повернувшись к ней.
— Шелл, дорогой, — повторила она, — ты, наверное, считаешь меня ужасной.
— Нет-нет...
— Но ты, конечно, понимаешь. Ведь Росс... осталось всего несколько часов. Я стану другой, Шелл, если ты... добьешься... успеха сегодня ночью. Это правда. Но сейчас я... просто не могу заниматься этим. Ведь ты понимаешь меня, правда?
— Конечно, Дорис, — ответил я, несколько раз тряхнув головой. — Да, конечно. — Я действительно все понимал; просто мне было бы значительно легче, окажись на ее месте старушка, или ее брат, или кто-то еще. — Я пожелал ей спокойной ночи и добавил: — Как только смогу, дам тебе знать, Дорис. Любым способом.
Она кивнула, и я вышел из комнаты. Я стоял на пороге дома, смотрел на горшки с геранью и думал о том, что в наших встречах есть какая-то фантастическая схожесть, какой-то образец, как будто все планировалось заранее, — да, как будто я сам планировал их. Разумеется, за исключением конца. Почему-то после непереносимого зноя пустыни Сахары я неизменно оказывался на пороге дома и погибал от холода в сибирский мороз. «Ба, — подумал я, — какой странный Хэллоуин: одни только розыгрыши и никаких удовольствий».
Что ж, я пообещал Дорис в любом случае дать ей знать, как будут развиваться события. Но оставался, мрачно подумал я, еще один способ сообщить ей о том, что случится сегодня ночью; она может узнать об этом из последних известий.
Глава 16
Я выбрал спокойное местечко, где почти, не было движения, распаковал коробку и осмотрел клоунский костюм, а также гримировальный набор. Потом занялся своим лицом. Пятнадцать минут спустя я выглядел гораздо хуже обычного. Мое лицо покрывал слой белил, на их фоне ярко выделялись красные губы, искривленные в застывшей улыбке, картину дополняла синяя нашлепка на носу. Мои белесые брови стали тоже синими, а клоунский колпак с кисточкой скрыл коротко подстриженные белые волосы. По крайней мере, никто меня не узнает.
Я натянул на себя белый клоунский наряд с тремя шестидюймовыми красными пуговицами спереди. Мой кольт с полным барабаном покоился в кобуре под мышкой, а под клоунским одеянием остался обычный костюм. В одном из карманов лежала дубинка в кожаном футляре. Я был готов отправиться на бал.
Затем, положив рядом с собой на сиденье пригласительный билет, я не спеша поехал к дому Фрэнка Квина. Только на одно мгновение я позволил себе подумать о том, не подшутила ли надо мной миссис Квин, несмотря на все ее шашни с Джеем, но тут же прогнал эту мысль из головы на сегодняшний вечер. Если это и так, слишком поздно устраивать ей проверку.
Я остановился перед закрытыми воротами, преграждавшими путь к дому Квина, почти в восемь часов. Один из наемников Квина склонился к окну моего «линкольна», спросив: «В чем дело?»
Я протянул ему приглашение. Он внимательно изучил его, окинул меня пристальным взглядом, кивнул, затем, вернув мне пригласительный билет, крикнул: «Все в порядке, Невада!»
Створки ворот раздвинулись, и я въехал за ограду.
Итак, я прорвался на бал, устроенный Фрэнком Квином для избранного бандитского общества. Без всяких осложнений. В зеркале заднего вида видно было, как закрылись за мной металлические створки ворот. Мне стало неуютно, я поежился, как будто вдруг подул холодный ветер. Никогда не надо оглядываться назад.
Оторвав взгляд от зеркала, я стал следить за дорогой и благополучно добрался до парадного входа в большой двухэтажный дом.
Уже около двадцати машин сгрудилось на площадке. Как только я вылез из «линкольна» и направился к парадной двери, стал слышен шум, доносившийся из дома. Звуки музыки смешивались с взрывами хохота и отдельными возгласами. Или, может, это были выстрелы и смех, ведь на бал собрались крутые парни. Что ж! Расправив плечи, я поднялся по ступенькам к парадной двери и позвонил.
В последний раз, когда я был здесь, дверь открыл тощий морфинист с впалой грудью и узкими бедрами. На этот раз дверь открыл он же. На нем был костюм придворного шута и черная полумаска, скрывавшая его глаза и нос; но я запомнил его фигуру. Он проверил мое приглашение, потом, молча кивнув, вернул его мне.
Он повел меня по коридору налево. В конце коридора через распахнутые двери я увидел комнату, больше напоминавшую бальный зал в какой-нибудь гостинице. Я услышал бодрую музыку и, войдя в зал, сразу попал в водоворот движения и красок; через несколько секунд я уже стал различать в этой толпе отдельные фигуры мужчин и женщин в маскарадных костюмах, которые весело болтали, стоя группками с бокалами в руках, или танцевали.
Я оказался в громадной комнате, с центра высокого потолка ко всем четырем стенам тянулись сотни бумажных полос, которые образовывали под потолком оранжево-черный шатер. С потолка посреди комнаты свисал белый, как слоновая кость, скелет, от черепа до пальцев ступни в нем было не меньше двадцати пяти футов. Похоже, что его сделали из блестящей пластмассы, и, очевидно, где-то внутри его работал моторчик, потому что его руки и ноги двигались в каком-то чудовищном ритме, совершенно не совпадавшем с ритмом оркестра. В его пустых глазницах сверкал синий свет, громадная челюсть непрерывно двигалась, а зубы громко клацали.
По стенам комнаты были разбросаны дюжины маленьких фигурок, уменьшенных втрое по сравнению с нормальными размерами, — черные ведьмы верхом на метле, черные коты с выгнутыми спинами, маски Смерти, маленькие гоблины, привидения и какие-то странные маленькие гады. Квину все это, должно быть, обошлось в целое состояние, подумал я. По периметру комнаты было разбросано несколько миниатюрных надгробий и гробов, что, несомненно, способствовало общему веселью.
Хотя было еще рано, народу собралось довольно много. В комнате находилось не меньше ста человек, все они орали, перебивая друг друга, такова была их манера общения. Почти половина собравшихся была в масках или хотя бы в полумасках, но среди тех, кто явился без масок, я узнал несколько знакомых лиц.
Присоединившись к гостям, я направился к длинному бару, расположенному в противоположном конце зала. По пути я встретил твердолобого Джима Лестера, его трижды арестовывали по обвинению в убийстве, но дважды оправдывали, а теперь он вышел на свободу, отсидев два года за непредумышленное убийство. Он, однако, убил всех троих. Узнал я также и двух благонадежных господ: известного скупщика краденого и тощего парня по имени Финни, которого разыскивала полиция Лос-Анджелеса по обвинению в ограблении.