Страница 23 из 34
Потом я выключил телевизор и лежал без сна, раздумывая над этим делом. Я был в недоумении, мой мозг не находил ответа на все те вопросы, которые я себе задавал. Утверждают, что подсознание работает безотказно, только надо суметь его подключить. В том-то и загвоздка: я не знал, как это сделать.
Наконец я повернулся носом к стене и заснул.
Полагаю, это был сон, странный, таинственный, даже какой-то пророческий. Это были одновременно сон, мечта и размышление, полузабытье, перемешанное с полубодрствованием, что далеко не одно и то же. Что-то мелькало, стиралось, наплывало подобно абстрактному рисунку. Самым забавным было то, что говорили стихами или даже пели.
Сначала я считал, что просыпаюсь, но в то же время понимал, что продолжаю спать. Они поймали меня, приговорили вымазать в дегте, затем вывалять в перьях, бросить в огонь, после чего повесить в газовой камере. Все закрутилось, завертелось — и вот я уже в огромном зале судебных заседаний. Меня приговорили, но у меня был шанс облегчить свою участь. Они предоставили мне право защитить себя, чтобы потом определить характер смерти. Свидетельские показания сначала давали нормально, потом в стихотворной форме. Во сне эти стихи казались мне складными. Через некоторое время свидетели вообще стали петь. Я стоял один перед судьей, облаченным в черную мантию и белый парик. Это был Юлисс Себастьян. Старшиной присяжных — Джо Рэйс, а среди двенадцати присяжных я узнал девять человек здравствующих и умерших гангстеров: Билла Кончака, Тони Алгвина, Кубби, Снэга и других, которых я собственноручно застрелил в прошлые годы. Все они были вооружены автоматами и длинными ножами. Судебным репортером был Гарри Бэрон. Слева от меня восседал суровый окружной прокурор Хорейн М. Хэмбл. А справа — Дэвид Эмерсон, защитник.
Заседание началось с песнопений, восхваляющих дуерфизм, и я понял, что в зале собрались одни дуерфы. Слово взял Мордехай Витерс, он поклялся говорить правду и только правду, поднял руку и пронзительно запел:
«Он опасный злодей,
Он растлил моих детей.
Его теперь не исправить,
К праотцам его отправить…»
Две последние строчки подхватили другие, заглушая слова протеста защитника и его призывы судить по совести. Толпа все более зверела, слышались какие-то вопли, улюлюканье, визг, рычание, лай. Наконец мне предоставили возможность высказаться. Я заранее продумал свою речь, намереваясь вывести на чистую воду своих недругов, однако, когда великий момент пришел, смог лишь пошевелить губами, а в зале звучал голос Себастьяна о том, что
Я опасный злодей,
Я растлил всех детей,
Меня теперь уж не исправить,
К праотцам меня отправить…
После этого все двенадцать присяжных прицелились в меня, возвещая:
— Он виновен. Смерть ему, смерть!
Я проснулся в холодном поту, бормоча в полузабытьи:
— Я этого не делал! Не делал! Я не виноват!
Но, наконец, я сообразил, что проснулся, на самом деле проснулся. Я чувствовал себя разбитым, измученным, рубашка промокла от пота, а также наволочки на подушках.
Первой моей мыслью было: «До чего же мне хочется есть!»
Эта мысль обрадовала меня. Все встало на свои места.
Я поднялся и принял душ, оделся и почувствовал себя нормальным человеком. У меня болела голова, я не отдохнул, напряжение не спало, но я не сошел с ума. И готов был встретить во всеоружии наступающий день, хотя он и не сулил мне ничего хорошего.
Глава 15
Этот сон не забывался. Он преследовал меня. Когда наступил рассвет, я много думал над ним. Больше он мне не казался безумным. Я уже начал усматривать в нем смысл. Подсознательно я был уверен, что в этом сне заложены ответы на все вопросы, только мне надо их найти. Тогда я буду знать, как мне действовать дальше, как выбраться из беды. А положение у меня было такое, что хуже не бывает.
Почти все утро у меня был включен телевизор. Я торопливо выскакивал из домика, покупал газеты. Неважно, что они говорят обо мне, я на самом деле не такой плохой. Но они говорили другое.
Мое исчезновение было истолковано как доказательство вины. Газеты кричали о том, что я перестрелял множество людей, кого именно, разумеется, не уточнялось. В прошлом я неоднократно оказывался в необычных ситуациях, их снова вытащили наружу, включая несколько любовных историй. Было больше понаписано о Сильвии. А я был известен как человек решительных действий (это, чтобы не называть меня просто насильником). Нет смысла все это пересказывать: вы сами можете догадаться. Правда, до сих пор еще никто не осмелился прямо меня обвинить.
Об этом были написаны столбцы за столбцами во всех газетах, передачи по телевидению и по радио и, несомненно, несметное количество самых разнообразных слухов. Вся эта вакханалия началась вчера с упоминания моего имени в репортажах, связанных со смертью Джонни Троя, теперь же я почти вытеснил Троя со страниц газет.
Шелл Скотт не смог только затмить собою действительно важное событие, которое должно было состояться завтра.
А сегодня был уже понедельник, первый понедельник в ноябре. Завтра, во вторник, народ пойдет голосовать за нового Президента.
За Эмерсона или Хэмбла?
За уверенность в своих силах или за дуерфизм?
Я решил, что вопрос сводится к этому. За последние два дня мне стало ясно, что основная философия дуерфизма — это то, что человек не виновен в своих неудачах и ошибках, отвечает за них кто-то другой. Преступники вовсе не мерзавцы, а всего лишь больные люди, надо покопаться в их прошлом, непременно что-то отыщется. Нужно относиться терпимо решительно ко всему, включая зло.
Хэмбл называл это «делать добро для народа», отбирая принадлежащее другим людям. Он болтал о благосостоянии, хотя по сути все сводилось к тому, чтобы воровать у тех, кто не разделял его взглядов. Он без конца призывал к состраданию, жалости, к человеколюбию в отношении тех типов, которые этого не заслуживали. У него голова была забита бредовыми идеями, о которых он умел захватывающе говорить, но, разумеется, сам не относился к ним серьезно.
И такой человек баллотировался на пост Президента Соединенных Штатов.
Весьма возможно, он будет избран.
Хэмбл или Эмерсон? Завтра мы будем знать.
В полдень я снова включил телевизор. В скором времени я намеревался покинуть свое убежище, понимая, что меня все равно разыщут, либо полиция, либо какой-нибудь бандит. В кольте у меня было шесть патронов, так что, если дело дойдет до этого, я смогу проделать шесть дыр. Стрелять в копов я, разумеется, не стану. Им я сдамся без сопротивления. Копов я люблю, только сейчас мне не хотелось бы их видеть поблизости. Телевизор я включил потому, что замучился какими-то неясными подозрениями, как будто решение всех проблем находилось рядом, нужно было только немного напрячься, поднатужиться, сообразить… Телевизор заработал. Сейчас будут повторно передаваться последние речи сначала Хэмбла, потом Эмерсона. Слушать Хэмбла мне совершенно не хотелось, но таким образом я хоть немного отвлекусь.
Хэмбл начал свою речь традиционно:
— Мои дорогие друзья…
Я слушал его вполуха, шагая по комнатушке и думая о разной сытной еде.
Время от времени я улавливал отдельные фразы. Все то же самое: «Ваше правительство сделает для вас то-то и то-то». Хэмбл в состоянии очень многого добиться. Повышение пенсий, ассигнований на образование, на здравоохранение… и так далее и тому подобное. За счет чего и каким образом — об этом не говорилось. Сейчас главное привлечь на свою сторону как можно больше избирателей, а потом… Да мало ли предвыборных обещаний забывалось?
Наверное вы уже поняли, что я собирался голосовать за Эмерсона.
Я не был согласен с тем, что говорил Хэмбл, но мне нравилось, как он это делает. Его теплый, бархатистый голос струился, как музыка, как дивная песня, колыбельная песня, которой он убаюкивал своих сограждан. Он убеждал, почти гипнотизировал. Я уже и до того думал, что Хорейн Хэмбл был для политики тем же, что и Джонни Трои для шоу-бизнеса. Самая блестящая личность, полная магнетизма, наделенная волшебным голосом. Хэмбл страдал полным отсутствием здравого смысла. На мой взгляд, он не был знаком с логикой даже отдаленно, но зато он умел «заговаривать» слушателей куда успешнее любого умного человека, вроде Эмерсона. Тот выступал очень умно, очень конкретно, но без всякого блеска.