Страница 60 из 67
- Да уж прощаю, - безоблачно улыбнулась девушка. - Если бы синяки были только на руках… А то тут, - она провела пальцем по талии, - еще хуже.
Я чувствовал себя очень неловко. Думал: «Ах, Машенька, Машенька… И она еще шутит!»
А она, приветственно вскинув руки, отошла к соседней койке, где лежал раненый летчик-истребитель, присела на стул.
- Ну, как вы себя чувствуете, товарищ майор?
Раненый ничего не отвечал, молчал. Я видел, как Маша осторожно, очень нежно погладила своей ладошкой его большую руку.
- Все будет хорошо, товарищ майор, - ласково звучал голос девушки, - вы только не волнуйтесь, наш главный - прекрасный хирург…
Майор молчал.
Вскоре я узнал печальную историю моего соседа. Его подбили в жарком воздушном бою над Перекопом, куда он со своей эскадрильей сопровождал штурмовики Ил-2. Четырем парам «яков» пришлось отбивать атаку нескольких [211] десятков «мессеров». И они отбили. Все «илы» вернулись домой, майор сбил одного «мессера», еще одного подбил. Но в какой-то момент ведомый прозевал атаку Ме-109, и самолет комэска был прошит очередью. Мотор «яка» заглох, майора ранило. Истекая кровью, он дотянул до своей территории, посадил самолет в поле, но при посадке машина перевернулась, летчику сильно повредило ноги. Когда его вытащили из самолета, он был без сознания.
Это был крупный, очень сильный мужчина лет тридцати. Руки - что лопаты, на короткой шее - крупная голова с коротким ежиком.
Когда я поступил в госпиталь, он уже находился там недели две. Ему сделали операцию, ноги заковали в гипс, но температура продолжала оставаться высокой. Сняли гипс, и обнаружили на одной ноге омертвение тканей. Приговор врачей был суров: начинается гангрена, ногу нужно ампутировать. Майор не соглашался.
Днем он лежал молча, безучастно смотря в потолок. А ночью, когда впадал в забытье, стонал, бредил, по-чапаевски кричал: «Врешь, не возьмешь!» Своими ладонями-лопатами обхватывал толстые металлические прутья на спинке кровати и гнул их, как проволочные. Когда его немного отпускало, он смотрел на свою «работу», смущенно улыбался и говорил сам себе: «Опять буянишь, майор».
Маша по секрету сообщила, что у майора, кроме ног, поврежден еще и позвоночник, каждое движение причиняет ему адскую боль, и просто удивительно, как он не кричит криком.
- Прямо железный человек! - восхищалась она.
У меня дела быстро пошли на поправку. Я уже на костылях выходил во двор погреться на солнышке. Часто навещали друзья: Шабанов, Уткин, Емельянов. Пришел как-то Мордин: их эскадрилья уже прилетела в Скадовск, Друзья сообщали новости: под Севастополем затишье, но это затишье перед бурей - в ближайшее время начнут выкуривать оттуда немцев. Основная борьба в эти дни шла на морских маршрутах, между Севастополем и Констанцей. Караваны врага без конца шныряли туда-сюда, разведчики перехватывали их, наводили ударную авиацию и топили. Приказ был такой: ни один немецкий транспорт не должен дойти до порта. Топить, топить беспощадно!
Погода в конце апреля испортилась, над морем нависли низкие облака, это усложнило разведку и наведение, но напряжение боевой работы не спадало. Саша Емельянов [212] с радостью сообщил, что их экипажу дали самолет (Хохлову - тоже) и они уже несколько раз ходили на задание.
Я им завидовал. И клял судьбу за то, что она в такой неподходящий момент (не сегодня-завтра Севастополь будет освобожден!) кинула в госпиталь. С надеждой поглядывал на правую ногу, закованную в гипс.
А у майора положение с каждым днем все осложнялось. На разможженной ноге начали темнеть пальцы. Необходима была немедленная ампутация. Откуда-то привезли хлороформ для общей анестезии. С раненым долго говорил главврач, уговаривал согласиться на операцию.
- Нет! - твердо ответил майор. - Сегодня - одну, завтра - другую… Не хочу жить обрубком. Отрежете без согласия - пущу себе пулю в лоб. Виноваты будете вы.
Потом приходила Машенька. Она сидела у его кровати, худенькая, хрупкая, в ослепительно-белом халате, с шапкой непокорных огненных волос, выбивающихся из-под белой косынки. Нежно-нежно гладила руку, с болью в голосе говорила:
- Ну зачем вы так? Не надо упорствовать. В конце концов главное - голова, руки… сердце человека. А без ноги жить можно. Протез хороший сделают. У вас жена, сын, ждут вас. Соглашайтесь, я прошу вас, очень.
Майор посветлевшим взглядом смотрел на Машу, подносил ее маленькую ручку к губам, легонько прикасался к ней.
- Нет, Машенька. Спасибо за доброе сердце, но - не могу.
Когда приходили к нему друзья-истребители, он сразу оживлялся, веселел. Интересовался делами в эскадрильи, полку. Но стоило им заговорить об операции, тотчас суровел.
- Нет! - твердил одно. - Не хочу быть обузой кому-то.
- Но ведь и без ноги летать можно, - доказывали ему.
- Где вы такое видели?
- А Любимов?
Историю Любимова знали все черноморские летчики. Осенью сорок первого комэск И. С. Любимов был сбит в воздушном бою при сопровождении бомбардировщиков Пе-2. Сел в крымской степи. Уже на земле «мессеры» атаковали его, пушечным снарядом оторвало ступню левой ноги. Девять месяцев госпиталя. Вернулся на протезе. И хотя медкомиссия определила - к строевой службе не годен, Любимов добился, чтобы его снова допустили к полетам,[213] стал летать на новейших истребителях, командовать авиаполком. Об этом и напомнили майору друзья.
- Любимов, Любимов! - горячился майор. - То - Любимов, а то - я. И потом: у Любимова - вот, - он проводил рукой чуть выше ступни, - а у меня - вот! - И он одним махом словно отрезал ногу почти у бедра. - Тут не то что летать - ползать не сможешь. Да еще, глядишь, и вторая закапризничает. Нет уж, покорно благодарю, пусть что будет…
Так никто и не смог его уговорить на эту чертову операцию!
Летчики его эскадрильи рассказывали, что на счету майора уже десять сбитых самолетов, он награжден двумя орденами Красного Знамени, представлен к званию Героя Советского Союза. Редкого мужества человек! А вот калекой жить не захотел. Так и не спасли майора.
К сожалению, память не сохранила его фамилии, а дневника в госпитале я не вел. Но - закрою глаза, и вижу его большие сильные руки, которые словно клещами обхватывают железный переплет кровати, вижу крупное воспаленное лицо, густой ежик волос, и кажется, даже слышу его глухие стоны… А вот фамилию не помню. Жаль…
Как- то, накануне Первомая, меня позвали к телефону, который был установлен в небольшой проходной, у входа во двор.
- Дама вас просит.
Я быстренько проковылял на костылях к проходной, взял трубку:
- Коваленко слушает.
Какой- то стон, рыдание в трубке, потом дрожащий прерывающийся голос:
- Это я, родной… Лида…
- Какая Лида? - удивился я.
- Ну, жена твоя…
- Какая жена?… У меня жена…
- Это я, я, - что-то до боли знакомое послышалось в голосе…
Я опешил. В первые дни войны жена с дочкой-крохой эвакуировалась из Керчи в Зауралье, в Курган. С той поры минуло почти три года, отрезок времени порядочный. В последнее время, когда освободили Кубань и юг Украины, она писала, что хочет перебраться поближе, возможно, в Орджоникидзе, где живет Надя, жена Николая Астахова. Но пока разрешения на переезд не дают. И вдруг: [214]
- Я из Кургана вырвалась.
- Откуда же ты звонишь?
- Из Птаховки. - И снова рыдания. - Завтра буду у тебя.
Новость потрясающая. Я боялся поверить своему счастью. Но утром оно явилось в образе моей дорогой женушки - похудевшей, с обветренным лицом, с огромными серыми глазами, наполненными слезами радости. Смеясь и плача, она рассказывала, как на попутных добиралась сюда, в Скадовск.
Она целыми днями пропадала в госпитале. А друзья-летчики стали наведываться реже. Из газет я знал, что на морских коммуникациях черноморские летчики непрерывно бьют по кораблям врага, приводились цифры потопленных кораблей. В газете «Черноморский летчик» как-то прочитал о Николае Крайнем. Они с ведомым Борисом Крыловым вылетели на поиск катеров, которые, по данным разведки, вышли из Севастополя на Констанцу. Обнаружили шесть катеров, шедших на запад без воздушного прикрытия. Истребители решили атаковать. После нескольких атак один катер замедлил ход, его взяли на буксир другие.