Страница 51 из 161
Глава восемнадцатая
На утренних занятиях не было ни одного офицера. Никто из них не появился хотя бы даже для того, чтобы взглянуть, как идет учеба. Занятия, но существу, превратились в «показательные для Прюитта» полевые занятия, проводимые поочередно всеми сержантами.
В течение первого часа занятий сержант Доум, этот мастер физической подготовки (ибо он был тренером боксерской команды), заставил Прю вместе с другими проделать упражнение, состоящее из тридцати шести прыжков в сторону. Затем, пока вся рота отдыхала, Прю должен был повторить это упражнение один (обычная практика в отношении неопытного новобранца). Прю, не допустивший ни малейшей ошибки или просчета в упражнении, которое он знал и выполнял раньше, еще когда проходил курс начальной подготовки, выполнил его без запинки и на этот раз. Но сержант Доум приказал ему повторить упражнение еще раз, «без ошибок», и к тому же предостерег (обычная практика в отношении неопытного новобранца), чтобы он «не терял бодрого вида», если не хочет получить наряд вне очереди.
Прю знал Доума, но никогда не проявлял к нему особого интереса. Однажды во время вечерней поверки Доум ударил кулаком молодого солдата за то, что тот разговаривал в строю. Тогда поговаривали, что Доума могли бы даже разжаловать за это, но, как и всегда, для него все обошлось без последствий. В то же время Прю знал, что прошлой осенью, во время традиционного ежегодного тридцатимильного марша, на завершающем десятимильном участке маршрута Доум тащил на себе четыре лишние винтовки и автоматическую винтовку Браунинга, чтобы вывести седьмую роту к финишу в полном составе и завоевать, таким образом, особое место в полку, потому что это была единственная рота, в которой на переходе не отстал ни один человек.
Позднее, после возвращения в казармы, в разговоре с Чоутом Прю утверждал, что когда Доум заставлял его повторять упражнение, то он, Прю, не чувствовал ни обиды на него, ни усталости. Прю был родом из округа Харлан, а ребята, родившиеся в этом округе, раз они уж остались живы вообще, были приучены выдерживать большую нагрузку и переносить боль. Прю гордился своей испытанной выносливостью и был уверен, что смог бы выдержать постоянную двойную физическую нагрузку. Его можно было загонять так, что он свалился бы с ног, но никому и никогда не удалось бы сломить его волю пли отнять у него способность переносить боль. Стойкость и выносливость — это основные качества, которые Прю унаследовал от своего отца. Прю воспринял тогда действия Доума просто как желание испытать его волю и физическую стойкость. В известной мере так оно и было. Но были и другие мотивы, о которых Прю не знал. Он совсем не предполагал, что Доум и другие могут иметь что-то против него. Еще тогда, когда Прю был в Майере, когда он впервые отказался драться на ринге, чтобы перейти в команду горнистов, и когда все истолковали этот его поступок как проявление трусости, еще тогда Прю вынужден был отказаться от надежды на то, что его когда-нибудь поймут. Он впервые тогда почувствовал себя очень одиноким. А потом, когда его исключили из команды горнистов и когда никто из его многочисленных друзей не помог ему и не попытался сделать что-нибудь, чтобы восстановить его в прежнем положении, чувство одиночества усилилось, но одновременно росло чувство своей неуязвимости.
И вот теперь, чувствуя себя неуязвимым, поскольку к нему не могло быть никаких претензий, Прю был совершенно уверен, что ни Доум, ни кто-либо другой не могли замышлять против него ничего дурного. Он забыл, что уже был наказан за излишнюю доверчивость к людям, что о доверчивости и дружбе других нельзя судить по себе. Он знал, что люди, которые его сейчас окружали, это те самые люди, которые не далее как вчера вечером выходили на веранду послушать, как он играет на гитаре, а услышав его игру, радостно восклицали: «Ну, конечно же, я знал, что это играет Прюитт!» Как в людях происходит такая метаморфоза — от доброго к злому, — Прюитт не знал. Это было очень трудно понять. Он все еще верил в добрые намерения людей, и именно в этом заключалась его уязвимость. Потребовалось не так уж много времени, чтобы все это начало доходить до сознания Прю.
В течение второго часа занятий, которые проводил старина Айк, при отработке движения сомкнутым строем Прю получил два замечания. Первое — за то, что сбился с ноги во время поворота на ходу (при этом кроме него в передних рядах роты с ноги сбились еще не меньше двух человек), и второе — за то, что сбился с шага и нарушил равнение после троекратного захождения роты фронтом по команде «Левое плечо вперед марш» (при этом вся рота, за исключением двух первых шеренг, превратилась в беспорядочную толпу натыкавшихся друг на друга людей). В обоих случаях Айк вызывал Прю из строя и, брызгая слюной, возмущенно читал ему нотации. Во втором случае после нотации он послал его к расположенной за шоссе гаревой дорожке длиной около четверти мили, где иод наблюдением одного из сержантов Прю должен был ускоренным маршем сделать семь кругов с винтовкой наперевес (обычная практика в отношении неопытного новобранца).
Когда Прю, тяжело дыша и обливаясь потом, но не говоря ни слова, возвратился к роте, все солдаты-спортсмены посмотрели на него с насмешкой, а остальные старались не смотреть на него вообще. Только Маггио слегка улыбнулся ему.
Гэлович так нудно и долго растолковывал значение сомкнутого строя и демонстрировал такие подробности выполнения различных приемов, что невозможно было удержаться от смеха. Все, что выделывал Айк, было сплошной его фантазией. Не засмеяться было нельзя, и Прю засмеялся. Солдаты редко понимали команды Айка, которые он подавал на ломаном английском языке, и поэтому выполнялись они вяло и неуклюже. Примерно треть солдат то и дело сбивалась с ноги, из-за того что Айк совершенно не выдерживал такта при подсчете. Он подавал команды то невероятно мягко и неуверенно, то с какой-то карикатурной самоуверенностью. Любой солдат, хоть немного знакомый с командным языком, воспринимал команды Айка не иначе как самую идиотскую насмешку над армейскими канонами.
В течение третьего часа занятий рота прошла маршем к большому склону, с которого хороню просматривалась площадка для игры в гольф, и как раз к тому месту па нем, откуда начиналась тропинка для верховой езды. На площадке для гольфа в это время находились несколько групп офицеров и офицерских жен, разыгрывавших свои обычные утренние раунды.
На этом склоне солдатам всегда читали лекцию по маскировке и укрытию от огня противника. Специалистом по этим вопросам был сержант Торнхилл. Его лекцию солдаты слушали лежа под огромными развесистыми дубами. Впрочем, большинство их пропускали слова сержанта мимо ушей, так как были заняты или игрой в ножички или любовались подпрыгивающими задницами офицерских жен и дочерей, когда те проезжали на лошадях мимо роты. Долговязый сержант Тарп Торнхилл, родом из штата Миссисипи, прослуживший в армии семнадцать лет, не принадлежавший ни к фракции спортсменов, ни к их противникам, сделал Прю выговор за невнимательность на занятиях. А чтобы другим неповадно было, он послал его на гаревую дорожку, где под наблюдением одного из сержантов Прю должен был ускоренным шагом сделать семь кругов с винтовкой наперевес.
На этот раз пострадал и Маггио: за попытку показать, Прю чувство сострадания он получил точно такое же наказание.
Особое внимание сержантов к Прюитту не ослабевало ни на минуту. За выговором следовал выговор, за наказанием — наказание. Сначала его выносливость и стойкость испытал один, затем другой, потом третий сержант, словно все они тренировались на нем на инструкторов по обучению новобранцев, зеленых неопытных призывников, которые начинали теперь прибывать в армию пачками.
Даже Чэмп Уилсон, этот гордый и надменный король ринга, всегда молчаливый, ко всему безразличный, снизошел до прочтения Прю нотации во время тренировки в плавном нажатии на спусковой крючок.
Прю оперся на дуло своей винтовки и покорно, не говоря ни слова, выслушивал этого сержанта, так же как он выслушивал всех других, — единственно правильное в таких случаях поведение. Однако на этот раз до сознания Прю доходили лишь отдельные слова Чэмпа, потому что он думал в этот момент совсем о другом. Прю стоял рядом с Чэмпом, по в мыслях был далек от него. Он размышлял. Через его сознание проносились все события дня, одно за другим, словно кадры киноленты, которая быстро раскручивалась с бабины и ниспадала на пол. Первый кадр затерялся где-то в запутавшихся витках той части ленты, которая лежит на полу, а последний все еще остается на крутящейся бабине.