Страница 23 из 161
— Мне кажется, он узнал, что ты не собираешься выступать на ринге за команду Холмса, — медленно проговорил Чоут.
— Как он мог это узнать? Так быстро.
Чоут пожал плечами.
— Трудно сказать, — вяло проговорил он. — Но, думаю, он знает. Если бы он не знал, он преподнес бы тебе все на серебряной тарелке.
Прю рассмеялся, но на круглом безмятежном лице Чоута не было и тени улыбки. Он, казалось, был даже удивлен, что Прю нашел во всем этом повод для смеха, и это еще больше рассмешило Прю.
— Ну что ж, — сказал он великану, — теперь мне все ясно. У тебя есть для меня еще какие-нибудь инструкции, прежде чем я приму присягу?
— Совсем немного, — важно промолвил Чоут. — Никаких бутылок в шкафчиках. Старик не любит, чтобы его солдаты пили, и проверяет шкафчики каждую субботу, так что если я не уберу бутылки, он заметит их обязательно и отберет.
Прю усмехнулся.
— Может, мне лучше взять записную книжку и записать это?
— А также, — медленно продолжал Чоут, — никаких женщин и казарме после девяти часов. Если они не белые. Всех других, желтых, черных и коричневых, я обязан отводить в канцелярию, там Холмс дает мне расписку и отправляет их к командиру полка.
Он важно посмотрел на Прю, в то время как тот делал вид, что записывает указания на манжетах.
— Что еще? — спросил он.
— Это все, — ответил Чоут.
При упоминании о темнокожих женщинах Прю с улыбкой вспомнил о своей хижине в Халеиве. Уже в третий раз сегодня он подумал о ней, но, странно, на этот раз без всякой боли. Он подумал о ней, и на мгновение ему показалось, что на каждом углу стоят женщины, которые ждут его и готовы любить, хотя на самом деле он знал, что это не так. Тепло верной, невозмутимой дружбы Чоута заполнило ту пустоту, которую он ощущал в себе.
Снизу донесся свисток, и одновременно дежурный горнист начал играть сигнал к построению для развода на работы. Прю решил, что сигнал сыгран очень плохо, он даже отдаленно не напоминал той игры, на которую был способен Прю.
— Тебе пора строиться, — серьезно сказал Чоут, тяжело поднимаясь с койки. — А я, пожалуй, пойду вздремну немного.
— Ну и пройдоха ты, — сказал Прю, надевая шляпу.
— А потом, в четыре часа, — сказал Чоут, — я загляну к Чою.
Рассмеявшись, Прю пошел к выходу, но неожиданно повернулся к индейцу.
— Полагаю, что ты выложил все, что хотел сказать мне? — спросил он и вдруг смутился, почувствовав, что ему не следовало задавать этот вопрос.
— Что? — спокойно спросил Чоут и тут же ответил: — Да, я думаю, что все. — Он быстро повернулся и пошел к своей койке.
Глава восьмая
В армии существует малоизвестный, но очень важный вид занятий — хозяйственные работы. Это уборка и починка всего, что используется на службе и в быту. Что такое хозяйственные работы, знает любой. Если у вас когда-либо было ружье, то вы знаете, что после пятнадцати минут охоты и, может быть, всего трех выстрелов в неуловимую белку приходится потом дома чуть ли не целый час чистить это ружье, чтобы оно было готово к следующему разу. Что такое хозяйственные работы, знает и любая женщина. Она готовит вкусное блюдо, раскладывает ого на тарелки, а потом возвращается на кухню, смывает с тарелок остывшую подливку и жир с кастрюль, чтобы ими можно было пользоваться еще раз вечером. Этот бесконечно повторяющийся процесс и есть хозяйственные работы.
И любой мужчина, который стреляет из ружья, а потом отдает его почистить своему сыну, любая женщина, которая приготовит вкусное блюдо, а потом заставляет дочь мыть посуду, поймет, как относится офицер к хозяйственным работам. А сын и дочь вполне могут понять отношение к этим работам рядовых.
Хозяйственные работы в армии отнимают пятьдесят процентов времени. В первую половину дня проводятся учения, вторую занимают хозяйственные работы, но о них не упоминается во время кампаний за добровольное вступление в армию и ничего не говорится на тех ярких плакатах, которые висят в каждом почтовом отделении, превозносят романтику солдатской жизни и расписывают возможности, предоставляемые армией: увлекательные путешествия за границу, офицерские погоны, новая профессия, обеспеченность на всю жизнь. Новобранец узнает о хозяйственных работах, только когда попадает в армию, то ость уже слишком поздно.
Большая часть этой работы не так уж ужасна, просто утомительна. Если должен состояться бейсбольный матч, кто-то должен разбросать навоз на площадке, чтобы на ней трава была гуще, и никто не ждет, конечно, что это будут делать сами игроки, поскольку их дело — играть.
Но есть в пехотном полку и другая работа, не столько утомительная, сколько унизительная. Вам может надоесть чистить свою винтовку, но униженным вы не будете. Если же каждый день вас отправляют на квартиры семейных офицеров, поручают выравнивать газоны, мыть окна, подметать дворы, вы почувствуете себя униженным.
После каждой вечеринки в клубе кому-то приходится быть настолько патриотичным, чтобы вычищать пепельницы и вытирать разлитый ликер. Но и это еще ничего. Есть гораздо большее испытание патриотизма. Это уборка мусора.
В батальоне такое проявление патриотизма требуется от каждой роты через каждые двенадцать дней. Трое избранных убирают мусор на квартирах офицеров.
Само по себе это могло бы и не быть таким уж патриотичным делом, если бы офицерские жены пользовались обычными мусорными ящиками, очистка которых находится в ведении гражданских властей в городе. Однако они предпочитали выбрасывать всякие отходы и мусор в специальные ведра — их-то и убирали солдаты из суточного наряда. Очистить одно такое ведро — немалый патриотизм, а когда набирается целый грузовик мусора из офицерских квартир, то патриотизм поистине безмерен. Солдаты суточного наряда за выполнение этой работы заслуживают награждения орденом за боевое отличие. Не такое уж приятное дело ехать в грузовике, полном мусора, испускающего страшное зловоние.
Даже мужественные желудки наиболее патриотически настроенных солдат склонны были взбунтоваться. Наименее мужественно вел себя желудок Прюитта. Назначением солдат в наряд в седьмой роте ведал Уорден.
Одним из видов наряда была работа в мясной лавке. Лавка снабжала мясом семьи офицеров и гражданское население. Мясники, рядовые нестроевой службы, не возражали против такой симпатичной работы, как нарезать бифштексы и отбивные, но они прибегали к услугам наряда, когда требовалось выполнять более грязную работу по разгрузке и разделке туш. Синяя рабочая форма Прю становилась жестко]! от крови и грязи после такой работы. Кровь и грязь были у него на лице, в ушах, волосах, и когда он шел, то ему казалось, что он двигается в облаке тухлого запаха мясной лавки. Когда он входил, Уорден обычно стоял в коридоре, с аккуратно закатанными рукавами, освежившийся после душа, и довольно улыбался.
— Скорее иди мыться, — обычно говорил он. — Ужни уже кончается. Или, может, тебе лучше пойти как есть, а уж потом вымыться?
— Нет, — серьезно отвечал Прюитт. — Я, пожалуй, лучше сначала вымоюсь.
— Все еще пижонишь, а? — ухмылялся Уорден.
Однажды Уорден спросил его, может быть, он все-таки займется боксом или бейсболом.
— Ты выглядишь ужасно, детка, — улыбнулся он. — Если бы ты начал снова выступать на ринге, тебе не пришлось бы заниматься хозяйственными работами.
— А почему ты думаешь, что я хочу от них избавиться?
— Я этого не думаю, — добродушно сказал Уорден. — Но выглядишь ты ужасно, детка.
— Если ты думаешь, что можешь заставить меня заняться боксом, — хмуро сказал Прю, — то здорово ошибаешься. Я могу вынести все, что хотите, я сильнее вас обоих, и тебя и твоего Дайнэмайта. Если б не твои нашивки, я бы уложил тебя сразу же и избил так, что тебя и мать родная но узнала бы. А если бы в открытую не справился, то подкараулил бы с ножом как-нибудь ночью на Ривер-стрит.
— Не обращай внимания на нашивки, детка, — ухмыльнулся Уорден. — Я всегда могу снять рубашку. Хоть сейчас.