Страница 14 из 24
Помнится, рассуждая о проявлении процессионности в художественном творчестве 2-й Эмоции, я назвал это творчество “акыническим”. Так вот, 3-я Эмоция тоже процессионна, даже суперпроцессонна, поэтому “сухарь” — это “суперакын”. Изумительным образцом такого суперакына, думаю, следует признать Иосифа Бродского. Бесконечное, подобное водопаду, струение его стихов, где концы строк и строф, не являются концами в собственном смысле этого слова, но ступенями, через которые перекатывается неиссякающий ток слов, фиксирующих почти поминутно малейшие оттенки настроений поэта — таков стиль Бродского, образцово отражающий своеобразие художественного облика произведений 3-й Эмоции.
Еще одна парадоксальная, на взгляд литературоведения, черта, обьединяющая поэтов с 3-й Эмоцией, заключается в том, что, будучи тончайшими лириками, они оказываются в стороне от главной лирической темы — любовной. До появления Бродского, это обстоятельство отмечалось как казус творчества Заболоцкого и Твардовского. Однако, если бы литературоведение пригляделось повнимательнее, то оно обнаружило бы в их произведениях не только отсутствие ярко выраженной любовной темы, но и приметы горячечной страсти как таковой, независимо от содержания.
Если говорить о жанровых пристрастиях “сухаря”, то при любом роде художественной деятельности он прежде всего пейзажист и анималист. Скажу больше, ярчайшей приметой 3-й Эмоции вообще, независимо от характера деятельности, является единственная открыто проявляемая страсть — любовь к природе и животным. Бердяев объяснял источник этой страсти следующим образом:” Мне легко было выражать свою эмоциональную жизнь лишь в отношении к животным, на них изливал я весь запас своей нежности. Моя исключительная любовь к животным, может быть, с этим связана. Эта любовь человека, который имеет потребность в любви, но с трудом может ее выражать в отношении к людям. Это оборотная сторона одиночества.”
Здесь, как и во многих других случаях, следует оговориться: уязвимость 3-й Эмоции бывает такова, что и святую свою страсть к животным, к природе “сухарь” старается прикрыть, замаскировать, рядясь то охотником, то рыболовом (Пришвин, Паустовский). “Сухарю” кажется, что маска добытчика достаточно надежно прячет его “слабость”. Но это не так. Обычное для 3-й Эмоции равнодушие к результатам охоты или рыбалки — выдает ее с головой. Однажды, стоя со спиннингом у реки, президент Буш пожаловался, что обычно остается без улова.“Тогда что же вы здесь делаете?” — спросили его. “Я люблю забрасывать спиннинг и люблю ловить рыбу,” — ответил Буш. Вот таким невнятным ответом приходится отделываться 3-й Эмоции, когда речь заходит об истоках ее странного неприбыльного увлечения.
Хотя в разделе, посвященном 3-й Эмоции, было довольно много сказано о художественных пристрастиях ее, “сухарь” редко избирает художественное (религиозное, мистическое, развлекательное) поприще и, более того, часто старательно избегает его, обдавая представителей артистических профессий холодом иронии и плохо скрываемого пренебрежения. Если говорить о карьере, самой природой как бы предназначенной “сухарю”, то это будет карьера дипломата.
Не знаю как, но сложилось представление, что классный дипломат — это такой человек, что если на дипломатическом приеме дать ему под зад, то собеседник ничего не прочтет на его каменном лице. Бог ведает, откуда взялось данное представление, и как часто дипломат получает под зад, но, очевидно, что “сухарь” подходит на эту роль как никто другой. Сила общественного мнения, даже пустого, даже дикого, беспредельна, поэтому прирожденная невозмутимость 3-й Эмоции действительно нередко приводит ее на дипломатическое поприще и практически гарантирует, независимо от остальных качеств, высокую профессиональную оценку (Молотов).
От карьеры дипломата — прямая дорога к карьере политика. Но в случае такой смены поприщ, 3-я Эмоция, работавшая прежде на плюс, начинает работать на минус. Особенно в последнее время. Проблема заключается в том, что нынешняя демократизация политической жизни и стремительный рост влияния на нее средств массовой информации, сделавшие простого избирателя господином политической судьбы, поставили на пути политика-”сухаря” почти непреодолимый барьер — тест на эмоциональность. Кажущаяся бесчувственность, мнимая неспособность к сопереживанию, занудность речей 3-й Эмоции заставляют избирателя взирать на нее с подозрением и неприязнью. Поэтому, даже когда 3-й Эмоции удается прорваться к кормилу власти (Тэтчер, Буш), ее представителей уважают, боятся, ценят, но не любят.
“Зевака” (4-я Эмоция)
Звание “зеваки” 4-я Эмоция получила потому, что она не столько производит, сколько потребляет художественную продукцию. Хотя и среди “зевак” — художники не редкость (пример великого Гете будет здесь достаточно выразителен), все-таки в художественной сфере они более ориентированны на потребление, чем на творчество.
В потребительстве 4-й Эмоции ничего зазорного нет и есть даже своя положительная сторона: “зевака” — наилучший читатель, слушатель, зритель. Он всеяден, зеркален в своем художественном восприятии, поэтому на какой бы ступени функциональной иерархии ни стояла Эмоция у художника, вынесшего на суд “зеваки” свое творение, он всегда найдет благодарный и адекватный отклик. 4-я Эмоция, если так можно выразиться, эмоционально беспартийна. И гром 1-й Эмоции, и разлив 2-й Эмоции, и шепот 3-й Эмоции — все приемлет тонкая, чувствительная душа “зеваки”. Существует для него лишь качество, но не стилевая направленность произведения, что позволяет зачастую 4-й Эмоции выступать в роли квалифицированного и беспристрастного критика.
Когда же “зевака” сам берется за неслишком свойственное себе, но дающееся без особого труда художественное ремесло, то и это бывает достаточно интересно. Во-первых, тонкое стилевое чутье делает из него прекрасного пародиста, имитатора, эпигона, переводчика. Во-вторых, отсутствие внутренних табу, догматов и шор награждает 4-ю Эмоцию абсолютно неизвестной другим Эмоциям стилистической и жанровой свободой. Тот же Гете, легко писавший во всех, известных ему размерах и жанрах, — наилучший тому пример.
“Зевака” эмоционально не свободен. И Наполеон, с его 4-й Эмоцией, нередко жаловался, что близкие приноровились в корыстных целях хватать его за это зависимое место. Он говорил Коленкуру:”Я не раз испытал это с Жозефиной, которая постоянно обращалась ко мне с разными просьбами и даже ловила меня врасплох своими слезами, при виде которых я соглашался на многое, в чем должен был бы отказать”.
Вместе с тем, крайне поверхностным выглядело бы представление о 4-й Эмоции, как о совершенном эмоциональном хамелеоне, абсолютно бесцветном в пору свободы от внешнего эмоционального воздействия. Действительно, 4-я Эмоция очень зависима и слаба перед лицом чужой экспансии чувств, но из этого не следует, что сама по себе она бездушна и слепа. Другое дело, что выяснить, какова она сама по себе, удается редко — в минуты одиночества — только тогда обнаруживается. какие силы, глубины и богатства в ней таятся. Одна беда, случается это не часто. За стеной включается магнитофон, и нога “зеваки” невольно начинает отбивать ритм, во дворе разражается слезами ребенок, и глаза “зеваки” увлажняются, в комнату “зеваки” с яростным воплем врывается прекрасная его половина и немедленно получает в ответ равный по ярости вопль. И пошло — и поехало…
НА ВСЯКОГО МУДРЕЦА ДОВОЛЬНО ПРОСТОТЫ
Выглядит очевидным: Логика, как психическая функция, должна быть много моложе Эмоции. Ведь любовь у живых существ явно предшествует мышлению и совершенно ему не подконтрольна. Что легко подтвердить наблюдениями над человеческой природой, не говоря уже о животных. Все так. Но не вступая в спор о приоритетах, тем не менее, возьму на себя смелость усомниться в этой истине и высказать предположение, что Логика не уступает в древности Эмоции.