Страница 10 из 24
Возьмем для примера, астрологию, тайным или явным адептом которой почти всегда является “романтик”. Хотя делались и делаются попытки научного оформления астрологии, она явно в нем не нуждается и на него никак не опирается. И понятно почему — не здесь ее сила. Сила астрологии в ее собственной художественной структуре, где имена латинских богов, присвоенные планетам солнечной системы, в сочетании с таинственными образами знаков Зодиака строят гигантские подмостки неисчерпаемого и яркого космического театра. Шлейфы смыслов за каждым из римских богов и за каждым их сочетанием, помноженные на шлейфы смыслов и толкований зодиакальных знаков, создают калейдоскоп, крутить который можно до бесконечности без риска повторения и без страха перед зрительской скукой.
Поэтому твердо можно сказать, что астрология неистребима. Ни силовые методы (к которым прибегали некоторые римские императоры), ни рациональные доводы в борьбе с ней не помогут. Убить астрологию можно только, “расхудожествив” ее. Будучи художественно раздета, она умрет мгновенно, но астрологи мало походят на самоубийц, и, значит, с астрологией и с мистикой вообще придется мирится, как приходится мириться с погодой.
Вера — это специфическая эмоционально-мистическая форма того, что у рационалистов принято называть “знанием”, и она будет жить на земле, пока живы эмоционалы. В заключение кратко, и не отвлекаясь на частности, отметим типичное для 1-й Эмоции затруднение: она от природы мистична и является главным создателем и потребителем религий, магий, суеверий, а равно любых других, претендующих на абсолютность художественных знаков и знаковых систем. Что не всегда находит понимание со стороны окружающих, с другим порядком функций, и создает впечатление о “романтике”, как о фигуре, в лучшем случае вздорной, в худшем случае — безумной.
О почерке “романтика”. Достаточно взглянуть на почерк Пушкина и Пастернака, чтобы представить себе общие контуры почерка 1-й Эмоции. Разумеется, искусство каллиграфии ныне в упадке, и почерка, подобного Пастернаковскому, не говоря уже о Пушкинском, не встретишь, тем не менее единство принципов написания сохраняется. Во-первых, размашистость, протяжность почерка: между элементами письма много воздуха и концы букв, направленные вверх и вниз, чрезмерно удлинены (вероятно, поэтому Ахматова называла почерк Пастернака “летучим”). Во-вторых, почерку 1-й Эмоции присуща декоративность: лишние черточки, хвостики, завитки — одним словом, элементы, необязательные для передачи информации, но придающие письму внеинформативную эстетическую значимость.
Эмоциональная избыточность явственно проглядывает и в пунктуации “романтика”. Он любит сильные, острые по своей выразительности знаки, такие, как тире и восклицательный знак, и также часто злоупотребляет написанием слов с большой буквы. Кто-то хорошо заметил, что Горький метал тире, как молнии. Действительно, пунктуация Горького — ярчайший пример “романтической” манеры письма.
“Романтик”- поэт. Поэт даже тогда, когда не пишет стихов или не пишет вообще. Своеобразие стиля 1-й Эмоции заключается в сознательной или бессознательной поэтизации выражения, заключающейся в использовании разного рода тропов или приемов, способных обогатить, а лучше сказать, придать повышенную яркость, образность изображению.
Взять любимицу “романтика” — метафору. Метафорой как приемом пользуется не только 1-я Эмоция (что будет показано ниже), но именно “романтику” свойственно применять ее в двух ипостасях: позолоты и увеличительного стекла. Метафора, в силу самой своей природы, предполагает неадекватность сравнения, что очень устраивает неадекватную по реакции 1-ю Эмоцию. Но особенность “романтической” метафоры заключается в том, что она работает на возвеличивание сравниваемого предмета или, во всяком случае, на сильное увеличение масштаба.
Как-то критикуя одно стихотворение, Максимилиан Волошин воскликнул:”Пиво можно сравнивать с морем, но не море с пивом.” При всей своей претензии на абсолютность, фраза эта истинна лишь отчасти, но зато как частность безукоризненно точно отражает приподнимающее и гиперболизирующее понимание “романтиком” задач метафоры.
Сказанное касается и тех случаев, при которых “романтик” использует метафору для уязвления предмета. Например, когда Пушкин, кипя от злости, писал в эпиграмме, что тишайший профессор Каченовский разводит свои чернила “слюною бешенной собаки”, здесь не только не было ничего адекватного оригиналу, но сам предмет страшно гиперболизировался, хотя и с отрицательным знаком.
Продолжая тему формальных пристрастий 1-й Эмоции, добавлю, что “романтик” в поэзии, творя и потребляя, кроме яркости изображения, более всего ценит краткость. Блок, например, считал оптимальным объем стихотворения в 3–4 четверостишия. Однако утверждая это, он выводил не некие общие законы поэтического ремесла, а свое, обусловленное 1-й Эмоцией, понимание природы и смысла поэзии. Заключается же оно в том, что 1-я Эмоция, будучи результативной, и в поэзии стремится к результату, т. е. к описанию пика эмоциональных состояний, пренебрегая тем, что предшествовало им, и тем, что последовало.
Слова Бориса Пастернака, что поэзия представляет собой “выковыривание изюма певучестей из жизни сладкой сайки”, могут считаться программными для 1-й Эмоции, потому что поэтическая задача “романтика” и заключается в таком “выковыривании” с выведением всего остального за скобки. Поэтому, думаю, что идеальной поэтической формой для 1-й Эмоции следует считать японские хайку и танка. В них “романтический” принцип моментальной фотографии уникальных эмоциональных состояний, принцип “выковыривания изюма певучестей” представлен в наиболее концентрированном виде.
Боюсь, может сложиться впечатление, что обладатель 1-й Эмоции непременно является поэтом и отмечает рифмоплетством всякое свое волнение. Но это не так. У Пушкина действительно в период наивысших переживаний, по его собственным словам, рука тянулась к перу, перо — к бумаге и т. д. Но скажем, у такого “романтика”, как Хрущев, в те же минуты рука могла тянуться к ботинку, ботинок — к столу… Проявления 1-й Эмоции многообразны, перечислять или пересказывать их невозможно, поэтому, сталкиваясь в жизни с 1-й Эмоцией, лучше, на всякий случай, не ждать от нее стихов.
Занятия, далекие от художественной сферы, и вообще полное отсутствие культуры вместе с тем не мешают “романтику” считать себя высшим и непререкаемым художественным судьей. Подспудное ощущение, что культура, будучи прямым производным от эмоций, — родная для него среда, позволяет 1-й Эмоции абсолютизировать собственные вкусы, без стеснения навязывать их другим. Иногда это выглядит оправданным, иногда — нет. Скажем, когда Александр Блок на вопрос Станиславского о впечатлениях от последних спектаклей МХАТа в лоб отвечал:”Это было очень плохо…” — еще можно как-то понять. Но когда Хрущев принимался топать ногами на художников и поэтов — это, казалось, не лезло ни в какие ворота. Однако обе приведенные бестактности — явления одного ряда: результат прирожденной, совершенно независимой от культурного уровня самоуверенности “романтиков” во всем, что касается эстетики.
К чисто внешним проявлениям 1-й Эмоции следует добавить необычайно живую, яркую, избыточную по отношению к происходящим событиям мимику вместе с утрированной, “итальянской” жестикуляцией. Собственно, язык мимики и жеста — такой же язык, как и все остальные, и, естественно, что при выражении чувств “романтика”, он столь же неадекватен и преувеличен. Скажу больше, мне приходилось встречать людей с тихим, нефорсированным голосовым строем, и именно гримассы вкупе с яркой жестикуляцией выдавали их 1-ю Эмоцию: непропорционально описываемой ситуации широко разведенными руками, частыми хватаниями за голову и т. п.
Единственная антропологическая особенность 1-й Эмоции, довольно четко прослеживаемая в европеойдно-негройдной ветви человечества, заключается в крупных выпуклых глазах, снабженных как бы лучистой внутренней подсветкой.