Беспамятство

Естественно, и жительницы Филькино к истаивающей во времени ячейке общества относились с почтением. Исключительность положения автоматически обеспечивала Спиридоновне весомость суждений: к человеку с подобным опытом каждый считал полезным прислушаться. А то, что Катька совалась со своими соображениями, так это по молодости. Вот и опять уела Спиридоновну, спросив с ехидцей:

— А сколько лет теперь твому соседу — в окно не видать?

И действительно, сколько - никто не помнил. Тридцать будет? Или меньше? Своих-то годков нс замечаешь, оглянешься - со счёту собьешься, а тут чужие - кому интересно считать? Он и сам не ведает. Дней рождения нс отмечает, паспорт получать нс ходил, зачем, говорит, меня и так тут всякий но нескольку раз на дню видит, а ехать мне некуда, да и неохота. Так ему потом документ на дом принесли, только расписаться заставили. Мать дурачка, конечно, знала, сколько Максимке лег, но она от болезни померла. Нс так чтобы давно — сын смотрел за ней очень старательно и теперь цветы на могилку носит исправно, любил мамку-то.

Явился он на свет Божий 19 февраля (по старому стилю 6-го), на тот день в святцах прописаны мученики Евиласий, Фсофил, Иулиан, Максим и еще преподобномученик отрок Ликарион, Молодая мать Каллисфения Сидорова настрадалась в школе от заковыристости собственного имени, потому для сына выбрала самое, как ей показалось, благозвучное из всех возможных. Это сейчас детей крестят верующие и нс очень, даже атеисты, следуя общему поветрию и возрождающимся традициям, и дают имена, мода на которые меняется каждое поколение. А в середине прошлого века муж и жена Сидоровы ездили с новорожденной дочкой аж в областной город Владимир (ближе действующей церкви не нашли) и согласились на первое имя, которое впопыхах назвал священник. И тем были довольны, потому что дитя родилось слабеньким, того и гляди Богу душу отдаст, а некрещёное создание Господь не примет, зато теперь - дорожка Каллисфении вела напрямик в рай. Однако девочка, которую деревенские прозвали Калей, умирать раздумала, и хоть здоровьем не отличалась, выросла доброй и лицом красавица, замуж вышла за совхозного агронома. Он-то и стал кликать сё Феней. Феня да Феня - так все и привыкли, только где тот муж? Выпивал он, конечно, порядком, но не буянил, жить можно, кто ж теперь в деревне нс пьёт, но оставшись без работы, без средств, а главное, от обиды за брошенные поля, зарастающие сорняками и никчёмным кустарником, агроном ушел в глубокий запой, потом уехал на Север за длинным рублём и канул в неизвестность.

Феня расстроилась, но ненадолго - времени на страдания нет, надо одной с хозяйством поворачиваться, пропитание добывать. Ребёнок стал смыслом ее жизни, светом в окне, рос, словно котёнок

заласканный. Отвечая матери сердечной привязанностью, ни на шаг от неё не отходил, во всём помогал, Дрова таскал, вначале по полешку, а потом, когда она слегла, и воду из колодца вёдрами носил, и мешки с картошкой в подпол спускал, оттого и спину малость погнул. Горб нс горб, а чой-го торчит.

Говорить начал поздно, после шести лет, уже решили, что немым уродился. Потом ещё долго не произносил многие звуки, вроде «эр» или «гца», а букву «ка» вообще опускал как трудную для выговора, потому сам себя называл Махсимхой. В девять лет его приняли в среднюю школу в Фиме, где мальчик просидел за партой до четвёртого класса, не научившись толком читать-писать, а таблица умножения так и осталась для него ребусом. К тому же он был упрям и несговорчив, по дисциплине имел тройку с минусом. Собирались перевести Максима в Юрьсв-Польской, в интернат для детей, отстающих в развитии, но он бычился, нс соглашался ни в какую. Тут как раз Феня слегла, ухаживать за ней кому-то надо, а из близких - один сынок, более никого. Пришлось отпустить неуспевающего ученика без аттестата. Да он ему без надобности.

Я бы всё равно убег, - заявил он матери. - За тобой досмотр нужен. Теперь я хозяин в доме. В школе мне всё равно не нравилось, одно командуют: делай так, нс делай эдак. А мне ни так, ни так не интересно. Ещё ребята дразнятся. А у нас тут свободно,

Ну, да, - согласилась Феня. - Начальство далеко, живём, как птицы, а время приходит - помираем без жалости. Порядок такой.

Хороший порядок, — сурово сказал мужичок с ноготок. — Ты нс бойся, я тебя не брошу.

Феня улыбнулась своему маленькому мальчику и большому счастью любви. Она бы и постаралась помереть пораньше, чтобы нс тяготить парнишку заботой, да поняла, что не созрел он ещё для печали одиночества. А что дурачок растёт - этого она совсем не замечала. Для неё он был самый умный, поскольку знал, что хорошо, что плохо, а чего не знал — сердцем чуял, А уж как он сё лечил, кормил, на руках носил! Так бы и жила вечно, но вечность нам нс дана.

Когда Максимка стал совсем взрослый и научился всему, что знала мать, Феня перестала сопротивляться болезни. Прсстави- лась сердешная. Любящий сын нс слишком горевал, потому что вины перед родительницей не имел, а что людям положено обязательно умирать, уже усвоил. «Все там будем», говорила маманька, значит, нс навсегда они расстаются, дай Бог, еще и свидятся.

Максимка деловито распоряжался похоронами, поминки устроил в лучшем виде, водки нс пожалел, хотя сам не пил. Зато бабы налились по самую макушку и пели песни до самого заката, сначала грустные, потом веселые, а ещё потом уже и все другие, которые знали, даже частушки, нс всегда приличные. Конечно, пением это действо можно было назвать с натяжкой: голосили по-русски — кто во что горазд, но важно, что сами получали от этого удовольствие, поэтому никак нс могли остановиться. Многих Максимка уже в темноте провожал до дому, чтобы нс свалились по дороге и нс заночевали в канаве.

А наутро Фенин сын, молодой хозяин Максим Сидоров, вышел на крыльцо, улыбнулся солнышку и начал новую жизнь. Тут-то он и углядел во дворе давно пустующей избы Чеботарёвых старенькие «Жигули», забрызганные грязью до самой крыши - видно, лужи часто попадались по дороге. Да откуда ж лужи? Неделю дождь нс шёл. Если только в глубоких ямах вода осталась, но тогда это на большой трассе. Значит, автомобиль прибыл издалека.

Что не дачники, ясно сразу. Те приезжали в субботу, выгружали провизию, подушки и одеяла, разговаривали между собой и смеялись громко, не стесняясь соседей. Ходили по участку полуголые, играли в мяч, дымно жарили шашлыки и в воскресенье уезжали обратно, забирая с собой все, что привезли и нс съели. С местными залётные нс смешивались, словно жители другой страны, говорящие на другом языке и молящиеся другим идолам.

А эта высокая тихая женщина приехала одна, в будснь, стала ломиком срывать горбыли с окон, выдёргивать плоскогубцами гвозди, распахивать настежь ставни. Веником обмела паутину но стенам и над крыльцом. Похоже, собирается тут обосноваться. У неё были тонкие, хотя сильные руки и длинные пальцы, каких у здешних нс увидишь. Екнуло Максимкино сердечко, потому что умишко он имел слабый, а память души крепкую.

Ему страстно захотелось поскорее бежать во двор к Чеботарёвым, поближе рассмотреть прибывшую, чтобы убедиться в своей волнующей догадке, но он, пританцовывая от нетерпения, ждал,

когда женщина войдёт в дом, чтобы проникнуть следом внутрь и поглядеть нс только на неё саму, а и чего там интересного она привезла. Оказия редкая.

Наконец, долгожданная минута наступила. Парень прошмыгнул вдоль забора Спиридоновны и ещё одного, уже завалившегося, решительно толкнул калитку, поднялся на крыльцо и без спросу шагнул в сени.

Ольга вынимала вещи из раскрытых чемоданов и картонных коробок, искала, куда пристроить, что в отсутствие мебели было задачей не из лёгких. Обнаружив на стенах огромные, с большими плоскими шляпками гвозди, повесила на них платья и пальто на плечиках. Был ещё сундук, пустой, со слабым запахом полыни и пыли, его тоже придётся использовать за неимением шкафа или комода. В сундук Ольга сложила постельное белье, полотенца и два шерстяных пледа, один - в зелёную и чёрную клетку, совсем старенький, купленный ещё до се рождения. Пледом давно не пользовались, но рука не поднималась его выбросить. Когда-то мама вышила в углу белыми нитками букву «В», что означало «верх», хотя имела в виду другое: этой стороной требовалось стелить плед к лиду, а не к ногам. Милая, смешная мама, она долго жила в мире, где ноги были, безусловно, грязнее головы и мыли их в исключительных случаях, а дорогие вещи берегли старательно, поэтому указание имело смысл. Вопреки данному себе зароку - избегать воспоминаний, Ольга нежно поцеловала и погладила вышивку, но ожидаемого тепла не почувствовала, а только жжение в груди.